С минуту к ней боялись подходить, чтобы не спровоцировать истерику. Но мое предположение оказалось верным. Наплакавший вдоволь, Любка молча сгребла в объятия ошалевшую Гаечку и пробормотала:

— Спасибо. Вот просто… от души.

Потом парни вышли, и началась примерка.

Когда мы вернулись, оказалось, что ей мало что подошло. В Наташины вещи она не влезла, как и в Алисины. Лихолетова была на два размера шире Любки. Старые Гаечкины вещи были велики — Саша-то здорово вытянулась и похудела.

Но пару блузок Любка отложила, двое штанов и оранжевое платье, сшитое мамой, которое Наташка не любила, но Желтковой оно подошло. Также девчонки ей отдали носки, я нашел непроданные Наташкой трусы и пополнил гуманитарный груз. Что плохо — не было обуви и зимней одежды — ни ботинок, ни самой захудалой курточки.

— Ничего, — сказала Лихолетова. — Вернется — на постеры ее посадим, заработает.

И вот мы стоим на автовокзале, вяло просыпающемся в полседьмого утра, ждем Илону Анатольевну и Любу. Людей пока мало, все сонные и неповоротливые. Вон торговец покатил тачку в сторону центрального рынка. Тачка поскрипывала колесами и спотыкалась на выбоинах.

Мы могли бы не приходить, Илона и без нас отлично справилась бы, но каждый понимал: для Любки сейчас особенно важно видеть, что она нужна, ее судьба нам небезразлична.

Нет только Димонов и Кабанова. Ну и Тимофея, который с Любкой познакомился совсем недавно. Даже Гаечка здесь, которая изначально была категорически против Любки, а потом прониклась.

— Вон они! — воскликнула Лихолетова, указывая на пешеходный переход вдалеке.

Все повернулись. Обнаружив, что замечены, лучшая в школе учительница и худшая выпускница ускорились, Любка побежала впереди и на остановку прибыла совершенно счастливая, осмотрела нас, обнялась с Гаечкой и Лихолетовой и погрустнела. Илона, подошедшая чуть позже, сказала:

— Ребята, спасибо, что пришли, очень приятно и неожиданно.

Меня накрыло ощущение, как когда Наташка уехала: как будто гнездо опустело. Любка, хоть и была нашей ровесницей, воспринималась как младшенькая, за которую душа болит.

Обнимая ее и похлопывая по спине, Лихолетова говорила:

— Ну что, Люба, приедешь, будешь нас на лошадях катать!

— Буду, — кивала Люба и озиралась, будто искала кого-то.

Чем ближе отправление автобуса, тем грустнее становилась Люба. И куда ее радость подевалась? Что ее тревожит? Спрашивать я не стал, подумав, что это просто страх перед новой жизнью.

— Опачки! — воскликнул Памфилов, указывая на переход. — Мотать мой лысый череп, кого я вижу!

С огромным букетом к нам спешил Чума. Люба его увидела — и будто тучи над ней разошлись, и брызнуло солнышко. Илона Анатольевна насторожилась. Убедившись, что не опаздывает, Юрка сбавил скорость и стал вышагивать важно, с достоинством — наверное, он думал, что выглядит солидно. На деле же смотрелось наигранно и забавно.