и уже не шепчет, а кричит. А он, продвигаясь в гостиную и волоча ее за собой, начинает говорить. Он не рычит, нет, он говорит: — Видишь, что ты наделала. Все это из-за тебя, тупая корова, блядь. Сандрина кричит, кричит как можно громче: «НЕТ! НЕТ!» Дверь в квартиру нараспашку, Анн-Мари распростерта на полу, может, она уже мертва. Бедная, бедная Анн-Мари, она никогда ничего плохого не делала, и Сандрина еще яснее понимает, что сейчас будет. Она кричит, рыдает, зовет на помощь. Ее крики разносятся по коридору, слышны на лестничной клетке — кто-нибудь придет, придет на помощь. Она зовет, зовет снова и снова: кто-нибудь придет, кто-нибудь придет… Господин Ланглуа останавливается посреди гостиной, в которой Патрис развел столько цветов, в которой ей, Сандрине, отвели место, в которой верный Пикассо дежурил у ее раскладушки и Сандрина говорила ему: «Все будет хорошо, все будет хорошо…» Он одной рукой открывает дверь на балкон и выталкивает Сандрину наружу. Сандрина падает на плитку, шершавую и влажную от дождя. Ее голова горит, ладони горят, колени горят… На улице холодно, и дыхание вырывается изо рта отчаянными облачками. Она переводит дух и снова начинает умолять, она умоляет: «Нет! Нет, прошу, не надо!» Она видит, как ноги господина Ланглуа перешагивают порожек и ступают на мокрый пол, сначала одна, потом вторая. Он говорит: «Это твоя вина, это ТВОЯ ВИНА». Он замахивается. Она хрипит: «НЕТ!» — но бесполезно, он бьет ее, бьет ногой, со всей силы, прямо в живот. От удара она складывается пополам, она думает о крошке, она повторяет: нет, нет, нет, сворачивается клубком, сжимается, как только может, вокруг крошки, чтобы защитить то, что осталось. Кто-нибудь придет, кто-нибудь придет; она скулит, она повторяет: «Пожалуйста, умоляю!» Он снова бьет носком ботинка сначала по бедру, потом выше, по почкам. Сандрина думает, что и вздохнуть не может, но нет, она кричит. Боль ужасающая. Кто-нибудь придет. — Видишь? Видишь, что я из-за тебя делаю? Видишь, что ты натворила? Ты что? Увидела эту суку и подумала, что можешь поступить, как она? Что можешь уйти? Да кто ты такая, жирная блядь, корова, за кого ты себя принимаешь? Он пинает ее, а она, оставаясь зажатой, кричит: — Стой! Стой! Я, я виновата! Прости! Прости! Он наклоняется и хватает Сандрину под мышки; косточки бюстгальтера сдирают кожу под грудью. Он ставит ее на ноги и прижимает к перилам балкона: — Видишь, видишь, что ты наделала! Она стонет: — Прости! Прости! Остановись, не надо, я вернусь, если хочешь, я больше никогда