– Вам, очевидно, придется действовать наощупь. Вопрос в том, чего она ожидает от вас. Некоторые взрослые дети – полагаю, у нас один из таких случаев – обладают способностью ставить родителей в почти невыносимые положения. Если заговорить об этом прямо, подсознание сообщит такому ребенку, что вы ему никогда не доверяли, так чего и стараться, проще поступать так, как хочется, и врать. Если же не заговорить, то же самое подсознание заявит, что это доказывает: вы не любите своего ребенка и не заботитесь о нем. Так ведут себя маленькие дети. Ты видишь, как я играю на улице, и тебе все равно, что меня может переехать машина, заявляет ребенок, но стоит выбежать за ним на улицу, и он скажет, что вы мешаете ему взрослеть. Я бы хотел понять, какая версия у нее сложилась о том, как вы и ее отец выражаете свою любовь к ней, – нуждается ли она в вашей гиперопеке? Нуждается ли в том, чтобы вы ее обвиняли, ругали? Таково ли ее единственное представление о том, что значит быть любимой? Дети часто думают именно так, но в нормальном развитии наступает момент, когда они это преодолевают.
– Я знаю, это одна из задач, которые доктор Касс ставит для Кинтаны, и одна из причин, по которым он отправил вас ко мне – сломать паттерн, в котором она провоцирует вас на определенную реакцию, и вы так и поступаете. Поэтому, думаю, вам стоит поговорить с ней не напрямую. Вы могли бы сказать, что хотите знать, как, по ее мнению, выражается ваша любовь к ней. Потому что, если она считает, что вы выражаете свою любовь замечаниями, обвинениями или излишней опекой, вам нужно поговорить с ней, а ей нужно поговорить об этом с доктором Кассом. Мы подозреваем тут наличие паттерна, и этот паттерн мы хотим переломить.
Как же это делает большинство детей? – спросила я.
– Они вырастают.
И тогда я спросила: как?
– Доверие. Они научаются верить, что родители им доверяют.
12 января 2000 года
Я сказала, что в конце сессии на прошлой неделе он говорил что-то насчет доверия или недостатка доверия между матерями и детьми – чувство, что тебе доверяют, служит ключом к сепарации, к взрослению, – и я отмахнулась от этого как от нерелевантного, незначимого для меня.
Я сказала, что это все же застряло у меня в мозгу, и позднее в тот же вечер или на следующий день я припомнила запись, которую сделала, когда писала заметки для своего последнего романа. По-видимому, я сделала эту запись вскоре после смерти отца – смерть отца стала одним из импульсов для написания этого романа, – но запись была не об отце, а о матери. Я нашла ее, и она оказалась интересной, поскольку указывала на некоторое недоверие или непонимание между матерью и мной.