— Старый Откурай сказал мне, что уходит без зла и обиды на своих внуков, — начал я и заметил, что при звуках имени старого шамана все саха на берегу остолбенели, даже суетливый черт с белой разрисованной мордой, а старуха всем телом подалась вперед.

— Я сам проводил Старого Откурая на Верхние Небеса. По дороге мы говорили. Он был расстроен, что принес роду так много горя и боли. Он признал, что вашей вины нет. Нет больше и его гнева. Нет проклятия.

Саха переговаривались неслышным шепотом, но ловили каждое слово, переводя взгляды со Смирнова на меня и обратно.

— Я поклялся духу вашего предка, что не причиню вам зла или обиды. У Кузнецовых всегда будет своя земля, свои стада, лес и рыба, — продолжал я, замечая, как расцветают надеждой эти скупые на эмоции лица. И как припал шаман к старухе и принялся что-то шептать ей на ухо. А она пыталась оттолкнуть его слабыми руками, чтобы не мешал слушать.

— Мы вместе с вами разберемся с бумагами, чтобы не было обмана. Род будет расти, станет сильным и богатым. У вас будет много здоровых детей, Кузнецовы! Я все сказал, — и, дождавшись последней фразы от Вали, приложил правую руку к груди и поклонился замершим саха до земли.

Тут узорчатого как прорвало. Он понял, что замершая старуха на его слова никак не реагирует, и сорвался в мою сторону. Голос его напоминал то карканье ворона, то треск сойки, но на человеческую речь точно не походил. И двигался он волнами, как плывущая гадюка — несколько шагов в одну сторону, несколько в другую, не сводя с меня глаз и не прерывая речь. Женщины прижали руки к щекам, некоторые повернулись спиной, закрыв собой детей и зажав им уши. Мужчины потянулись за ножами.

— Говорит, все ложь. Говорит, ты злой дух, которого прислал старый шаман, чтобы отнять земли вымирающего рода. Им все равно ничего не поможет, год от силы — и не станет Кузнецовых. Кричит, ему надо отдать все, тогда он со старшими духами договорится. Дима, он проклинает тебя! — вдруг сорвался на крик Валя, когда черт подобрался близко и завыл что-то особенно мерзко.

Я краем глаза увидел черные короткоствольные автоматы в руках ребят в камуфляже. А они грамотно стояли в толпе, и Леха в этот их рисунок вписывался очень органично. И автомат у него в руках появился такой же.

— Не стрелять! — заорал я, шагнув вперед мимо руки, что вытянул боец Головина, пытаясь удержать меня, и схватил шамана за бороду. Что бы он там не выводил пронзительными трелями — оборвалась песенка. Вместе с бородой я и глотку прихватил, да не жалея, так, что аж губа вниз съехала, обнажив корявые желтые зубы. Как такое в голову пришло — не знаю, но тогда казалось, что это лучший вариант. Возможно, так и было. Я задрал голову к небу и завыл, долго, гулко и протяжно, как-то даже заупокойно. Когда вой затих — на берегу лежала мертвая тишина. Было слышно, как на другом конце поселка работала бензопила. Шаман обвис и от него стало пованивать. Изо рта на бороду бежала слюна. И тут меня пробило. Пришла та самая лютая багровая ярость. Проклинать он меня собрался? Ах ты, мразь! Я оттолкнул его, как мешок с дерьмом, и он плюхнулся на задницу, вытаращив глаза. А я прошипел ту фразу, состоящую из одних шипящих и букв «Ы», с которой меня запускал в космос Откурай. Узорный черт взвизгнул тонко — и отрубился.