Замираю, в легком ужасе и невозможно сильном возбуждении, хотя вот вообще не думала, что подобные вещи могут меня заводить, опять сглатываю невольно.

Горелый ловит движение моего горла и снова рычит, а на коже я чувствую клыкастый прикус… Бо-о-о-оже… Это что такое вообще?

Растерянно сжимаю пальцы на его предплечьях, заросших темным волосом, то ли остановить хочу, то ли просто выразить свой… протест? Страх? Покорность?

В постели с ним так нервно, так опасно, словно зверь дикий рядом, совершенно непредсказуемый…

И меня трясет от переизбытка возбуждения и ужаса. Дикая смесь, такая неправильная, такая острая… Черт, мне этого не хватало, что ли, в жизни? Именно таких эмоций? И давно ли я стала извращенкой, ловящей дикие адреналиновые приходы от опасности?

Горелый отрывается от моего горла, длинно лижет место прикуса, дышит в губы, глаза совершенно безумные, черные-черные:

— Охереть ты какая… Все слова из башки вылетают… Ты не делай так больше, я же с тебя не слезу, затрахаю до отключки… Хотя… — тут он усмехается, медленно, дьявольски, продирая меня этой эмоцией дрожью до кончиков пальцев на ногах, — я и так тебя затрахаю… Если б знала, сколько литров на тебя надрочил за этот шестерик… Если б ты только знала, сучка ты сладкая…

Он ругается, но тон, с которым он выдает эти слова, настолько мучительно-восхищенный, что мне и в голову не приходит обижаться. И даже больше того: внезапно я вместо страха и священного ужаса перед тем, что будет, тем, что он со мной намерен сделать, испытываю что-то вроде… Удовлетворения. Потому что отчетливо понимаю, что управляю этим животным. Этим бешеным, безумным в своей ярости и страсти зверем.

И именно я — причина его безумия. Его бешенства. Его страсти.

Я.

Понимание кроет до красного марева в глазах, и я тянусь сама к нему, впервые, наверно, за все время нашего… скажем так, взаимодействия.

Тянусь и кусаю, сильно и сладко, за горло! Практически в то же самое место, куда и он меня до этого!

Конечно, мои губы не обхватывают его шею сколько-нибудь опасно, но он замирает, похоже, до глубины души удивленный произошедшим.

Я пользуюсь его удивлением и жадно, по-вампирски присасываюсь к дубленой коже, кайфуя от терпкого вкуса и своей смелости.

А, когда отрываюсь, он смотрит на меня уже по-другому, с веселым и горячим восхищением и изумлением.

С пару секунд мы изучаем друг на друга, меряемся взглядами, а затем он чуть отклоняется и смеется, громко, взахлеб, блестя в полумраке белыми клыками и белками глаз.

— Ах, ты, мелкая вампирша! — отсмеявшись, хрипит он, — с острыми зубками! Мне нравится! А если так?