— Опозоримся! И не дай бог чекисты прознают. Соседи уже жалуются, что мы своими репетициями переплюнули «моторизованных подонков» на мопедах. Хорошо хоть нас не выселяют, как в 68-м…

— Это, когда у вас девушки голышом по участку бегали?

Липницкий кинул.

— Нужно больше репетировать. И создать свою студию записи, — Мамонов говорил спокойно, совсем не так, как пел свою «Муху».

— Ты впадаешь в патологию, пытаясь достичь совершенства.

— Гребень, давай «песню для Нового Быта»!

— И Гребенщиков здесь? — чуть не осел на пол Одуван.

Началось нечто-то вроде джем-сессии. Гитару брал, кто хотел, пел, ему хлопали, подключался другой — было весело, очень круто.

Гамлет толкнул Одувана в бок:

— Вот за что особенно я люблю Москву, так это за непредсказуемость нашей жизни. Может, тебе по барабану, а я никак не привыкну. Вчера ковырялись с гнилой капустой, сегодня красили дом, а заканчиваем день, слушая рок под соснами. Обалдеть!

Вечерело. Песни не смолкали, бутылки ходили по рукам, на столах в комнатах в беспорядке была разбросана какая-то стремная закуска, на одном валялся распотрошенный блок американских сигарет. Ни Одувану, ни Алле уходить не хотелось, но Гамлет с Юлей засобирались. Они с кем-то даже сумели договориться, что их подкинут до Москвы.

— Я, пожалуй, с ребятами, — откликнулся Мажор.

— Будем сидеть до последнего, — решила за Одувана Алла.

Он не возражал. Хотя порой хотелось погасить зенки пухляшу за сальные взгляды, которыми он награждал блондинку. И не он один. Она очень эффектно смотрелась в этой компании, хотя оделась для пляжа довольно скромно — в босоножки без каблуков, легкие светлые брючки и рубашку, завязанную узлом на животе — этакий хиппи-стиль 70-х. Но никто из девушек, оккупировавших дачу Липницкого, ей в подметке не годился.

Далеко за полночь компания решила прогуляться. Они столкнулись на тропинке с гогочущими пацанами, зачем-то волочившими дверь от калитки и шмыгнувшими в кусты при появлении гостей Липницкого.

— Никологорская традиция, каждый год чью-то калитку утаскивают, это как знак открытия сезона, — прокомментировал подкравшийся к парочке пухляш. — Ребята, у меня вот какое вам предложение. Остаток ночи здесь как-нибудь перекантуемся, а утром поедем в «Буревестник» кататься на яхте. Как вам? Интересно?

Одувану в голову закралось подозрение, что толстый ловелас жаждет поглазеть на Аллу в купальнике, но ничего не сказал, ибо девушка запрыгала от восторга.

— Я вам такое покажу — закачаетесь! Яхту Геринга!

— Да! Да! Мы согласны!

… Когда слышишь название Яхт-клуб, в голову приходит нечто из жизни обитателей Беверли-Хиллз — белые брюки, клубные пиджаки, коктейли, разносимые проворными официантами, девочки в полосатых купальниках, принимающие яркие позы на носу белоснежных яхт. В «Буревестнике», приткнувшимся за широким мостом через канал, все было не так. Среди каких-то несуразных эллингов, сооруженных из чего попало, и примитивных пирсов носились или еле ползали странные личности разной степени обнаженности, загорелости и небритости. Их сложно было принять за хозяев жизни — скорее за опустившихся бичей. Но самое смешное заключалось в том, что большинство суетившихся на базе как раз-то и занимали серьезные кресла. И были вхожи в разные кабинеты. Причем, в такие, что одному из этих бомжеватых дяденек, чтобы спасти «Буревестник», удалось изменить маршрут, по которому должно было пройти Дмитровское шоссе после реконструкции. Таким же, в частности, непростым был хозяин пластиковой яхты польского производства, на которую привел Одувана и Аллу пухляш-соблазнитель.