Доктор Рихтер уже ждал на пороге. За его спиной голубым светом мерцала раскрытая капсула — прозрачный верх откинут, дыхательная маска в специальном пазу.

— Все еще один процент «активности»? — уточнил Рихтер, шагнув к платформе, и нахмурился.

— Как был, так и есть.

Он наклонился, оценил рану и побледнел.

— Перекладываем в реанимационную капсулу. На три. Медленно.

Я подвел платформу вплотную, выровняв по высоте. Рихтер встал с одной стороны, я с другой. Крош спрыгнул сам, но остался рядом, задрав морду.

— Раз. Два. Три.

Мы сдвинули Эдрика на ложе капсулы — на одних ладонях, плавно. Парень даже не застонал. Вот это и пугало.

Рихтер снял с лица Эдрика кислородную маску Элеоноры, заменил на капсульную — та присосалась к коже и замигала зеленым. Опустил прозрачный верх, щелкнули фиксаторы, капсула загудела. На боковой панели побежали цифры: пульс, давление, оксигенация. Все они светились красным. Пульс нитевидный, 150 ударов в минуту, давление 50/30, оксигенация с 70 благодаря ИВЛ поднялась до 83. Но «активность» все так же стояла на 1%. Один процент. Один. Хорошо хоть не ноль. Если из-за кислородного голодания мозг умер, все бесполезно.

Или было бесполезно в той реальности, а в этой инопланетные технологии способны подлатать Эдрика?

Я посадил Кроша сверху. Кот устроился на прозрачной крышке, прижавшись к ней пузом, и замурлыкал громче прежнего.

— На этом все, вы можете идти, — строго сказал Рихтер.

Я кивнул и вышел из медблока, но на пороге остановился и обернулся. За прозрачным верхом капсулы лицо Эдрика казалось восковым, маска пульсировала, а сверху разлегся Крош.

Держись, малой…

Меня ждали важные дела. Можно сказать, что появился некто, способный пролить свет на происходящее, а я замер в дверном проеме, сфокусировавшись на системке Эдрика и ожидая, как «активность» начнет расти. Но она не менялась.

­— Вы ничем не поможете ему, — констатировал факт Рихтер. — Только себя издергаете.

Он был прав, и я вышел из жилого отсека, чтобы встретить боевое крыло. Первым я увидел рапторианца Кемали, он добрался первым. Ящер сидел, привалившись спиной к стене модуля, и жевал вонючий бурый паштет из плоской миски. Запах тухлых яиц шибанул в нос даже с трех метров.

Мой «Граммофон» лежал рядом на расстоянии вытянутой четырехпалой лапы. Похоже, даже полудохлый, инопланетный боец остается бойцом. Чешуя на его груди побледнела до грязно-желтого — там, где скейр вогнал крюки под пластину. Темная, почти черная кровь подсохла, но свежие капли еще проступали. Хвост был обернут вокруг ног, кончик подергивался, как у нервничающего кота.