Две минуты. Первые признаки затухания: лёгкое покалывание в кончиках пальцев, как покалывает отсиженная нога. Пульс — семьдесят два.

Три минуты. Покалывание усилилось, но поток держал. Водоворот замедлился на десять процентов. Я чувствовал, как сердце подхватывает ритм циркуляции, как подхватывает ритм бегущий, когда музыка в наушниках совпадает с темпом шагов.

Три минуты пятнадцать секунд и контур рассыпался. Энергия схлынула к центру, водоворот замер, и тело стало обычным телом — усталым, тяжёлым, с ноющими предплечьями и учащённым пульсом.

Новый рекорд. На десять секунд больше, чем позавчера.

Я положил ладонь обратно в лунку, восстановил контакт с корнем и позволил водовороту раскрутиться снова, медленно, на четверть мощности — ровно столько, чтобы компенсировать потерю и дать каналам остыть.

И в этот момент, на самом дне внимания, где заканчивалось сознательное восприятие и начиналось что-то другое, интуитивное, животное, я понял, что «Кровяная тональность» не исчезла.

Во время триажа объяснил себе этот навык перегрузкой: семьдесят пациентов за четыре часа выжали из моих каналов ресурс, который в нормальных условиях потребовал бы месяцев тренировки, и расширенные каналы начали различать то, что при нормальной пропускной способности оставалось за порогом восприятия. Индивидуальная частота витального резонанса каждого организма, как отпечаток пальца, как тембр голоса.

Я был готов к тому, что утром навык исчезнет, как исчезает адреналиновая ясность после боя, но он не исчез. Чувствовал его сейчас, в тишине вечерней медитации, без витального зрения, без перегрузки, просто через замкнутый контур и корневую сеть.

Я «слушал» через стену. Карантинный лагерь звучал хором из семидесяти с лишним голосов — каждый уникальный, каждый на своей частоте, и я различал их, как различает голоса в толпе человек с абсолютным слухом.

Здоровые звучали ровно, как звучит хорошо настроенная струна: чистый тон, без призвуков, без перебоев. Больные в средней фазе хрипели, как хрипит струна с надтреснутой обмоткой, их тон плавал, срывался, возвращался. Умирающие звучали тихо, как звучит струна, которую едва тронули, и звук затухал прежде, чем ухо успевало его поймать.

А трое из красной зоны звучали двойным тоном.

Два голоса в одном теле. Человеческий — слабеющий, уходящий вниз по частоте, как уходит вниз голос засыпающего. И чужой — нарастающий, набирающий силу, как набирает силу гул трансформатора, когда увеличивают напряжение.

Мальчик с синими ногтями: чужой тон тихий, едва различимый, как шёпот в соседней комнате. Двадцать четыре-тридцать шесть часов.