— Ров, который ты вырыл сегодня, какой глубины?

— По колено. Успели полосу в двадцать шагов, перед южной и западной.

— Углубить вдвое прямо сейчас — факелы, лопаты, всех, кого можешь поднять. Землю из рва на стену, засыпать подкоп обратно. Если они вынимают, мы засыпаем. Посмотрим, кто быстрее.

Бран кивнул и ушёл, и через минуту двор ожил. Лопаты, факелы, сонные голоса, ругань, хриплые команды. Кирена раздавала инструменты, Горт тащил мешки с землёй, которые дневная бригада оставила у стены. Люди работали в темноте, освещённые факелами, и их тени метались по стенам домов, как тени в пещере, и скрежет лопат по каменистому грунту мешался со скрежетом из-за стены, и на несколько секунд мне показалось, что вся деревня превратилась в один гигантский муравейник, где внутренние муравьи засыпают то, что внешние выкапывают, и эта гонка не имеет конца, потому что муравьи не устают.

Но люди устают, а обращённые нет.

Я стоял у стены, слушая ритм сорока восьми рук.

Сеть не штурмовала. Она не бросала свои марионетки на частокол, не пыталась выломать ворота — она просачивалась через самое слабое место медленно, терпеливо, с точностью, которой не обладает ни один живой человек, но обладает организм, для которого время не ресурс, а среда обитания.

Дрен крикнул сверху:

— Ещё двое вышли с юго-востока! Двадцать шесть теперь!

— Аскер, — позвал я.

Он стоял у ворот, наблюдая, как Бран организует ночную смену. Повернулся.

— Их становится больше. Двое подошли только что. Будут ещё — сеть стягивает всех, кого может, к деревне. Засыпка рва — это временная мера. Нужно другое решение.

— Какое? — спросил он.

— Я пока не знаю. Дай мне ночь.

Аскер кивнул и вернулся к воротам.

Я стоял у стены, прислонившись спиной к шершавому бревну, и чувствовал сквозь рубашку вибрацию, и тогда из-за стены, из карантинного лагеря, донёсся голос.

«Шестьдесят два!»

Я рванулся к щели в стене. По ту сторону, в лагере, у навеса красной зоны, горел единственный факел, и в его свете я увидел девочку — она сидела на шкуре, и её правый глаз был зажмурен, ведь ребёнок спал, правая половина тела расслаблена, рука безвольно лежала на коленях. Но левый глаз открыт — чёрный, с серебристыми прожилками, и он смотрел на восток, сквозь стены, сквозь лес, сквозь темноту.

«С юго-востока», — произнесла девочка, её губы двигались так, как будто половину лица парализовало, — «Три дня».

Дагон стоял рядом, не двигаясь. Ормен сидел у костра, обхватив колени, и его лицо было пустым, выгоревшим — лицом человека, который услышал сегодня слишком много.