Реликт рос.

И посреди этого роста, на полу камеры, лежало тело.

Я различил его нечётко. Мужчина. Пульса не было, но витальный фон не был нулевым: тело фонило субстанцией, как фонит радиоактивный объект, и каналы биоплёнки на полу обтекали его, как корни обтекают камень.

Четвёртый Страж не вышел. И уже никогда не выйдет.

Контакт оборвался не по моей воле. Рубцовый Узел дёрнулся, совместимость прыгнула: пятьдесят шесть, и я выдернул «Эхо» из южного направления, ведь увидел достаточно.

Реликт разозлён. Чужаки пришли в его камеру, не принеся серебра, не «покормив», не выполнив ритуал, который Наро выполнял четырнадцать лет, а я последнее время. Они пришли как грабители, и камень ответил как хозяин, которого разбудили среди ночи.

Я спустился с крыши и внезапно земля ударила.

Один импульс, идущий не из расщелины, а прямо из-под деревни, из линзы субстанции на глубине двух метров. Доски мастерской скрипнули. На полках зазвенела посуда: склянки подпрыгнули, глиняный горшок с плесенью Наро сдвинулся к краю.

Горт, спавший на тюфяке в углу, вскочил.

— Что?..

— К загону. Сейчас.

Я бежал. Двор, калитка, три поворота между хижинами. Ночной воздух резал лёгкие, и каждый шаг по земле отдавался вибрацией в стопах, как будто почва дрожала в ожидании второго удара.

Ферг стоял. Глаза, шесть суток бывшие пустыми, смотрели на меня. В них был ужас — чистый, острый, человеческий.

Его губы двигались:

— Они его разозлили.

Ферг упал на колени. Каналы на его руках разошлись, как швы на лопнувшем мешке, и из них хлынула субстанция. Она испарялась прямо с кожи, поднимаясь паром, и воздух в загоне стал плотным, вязким, тёплым, пахнущим медью и раскалённым железом.

Давление сбросилось само, как аварийный клапан на перегретом котле.

Рубцовый Узел колотился в груди. Совместимость мигала перед глазами: пятьдесят шесть, пятьдесят семь. Прото-резервуар наполнялся сам собой, без моего участия, просто потому, что воздух вокруг насыщен субстанцией, и каждый вдох проталкивал её через лёгкие в кровь, а оттуда в Узел.

Второй удар.

Сильнее первого. Доски загона сдвинулись, камни основания скрежетнули друг о друга. Где-то в деревне закричала женщина. Ребёнок заплакал. Голос Брана, грубый и командный, прорезал темноту: «Всем оставаться на местах! Не двигаться!»

Тишина.

Абсолютная, полная, давящая тишина, которая наступила после второго удара и заполнила всё. Даже ночные птицы замолкли. Даже ветер утих. И в этой тишине я слышал только три звука: свой пульс, дыхание кузнеца и далёкий, еле различимый гул, идущий из-под земли.