— Считал.

— А сейчас тут целое поле.

Целое поле. Иммунный ответ леса, помноженный на субстанцию Реликта, давал результат, от которого у алхимика из Каменного Узла случился бы инфаркт. Серебряная трава — редчайший эндемик, растущий только у живых Жил, покрывала склон расщелины так, словно это было самое естественное место на свете. И, может быть, так оно и было.

Я собрал четырнадцать стеблей, выбирая самые крупные и зрелые. Рекордный урожай, который месяц назад обеспечил бы деревню серебряным экстрактом на полгода. Убрал тринадцать в заплечный мешок. Четырнадцатый оставил в руке.

Тарек встал у входа в расщелину, упёр копьё в землю и кивнул, а я пошёл вниз.

Спуск изменился. Камни, по которым я карабкался в прошлые визиты, обросли тонким слоем чего-то влажного и тёплого, как некая биоплёнка, живая мембрана, покрывавшая каменные стены расщелины, как слизистая покрывает стенки пищевода. Она была мягкой под пальцами и слегка пульсировала, откликаясь на прикосновение замедленной волной, которая расходилась от точки контакта, как круги на воде.

Капилляры в стенах ожили. Тонкие бордовые линии разветвлялись по камню, как трещины на обожжённой глине, и по ним текло нечто густое и тёмное, похожее на венозную кровь. Каждый капилляр пульсировал в одном ритме, и ритм этот совпадал с тем, что я чувствовал утром через пол мастерской.

На глубине пятнадцати метров стало жарко. Воздух настолько насыщен субстанцией, что я чувствовал его кожей.

На двадцати метрах я вошёл в камеру.

Она была такой, какой её помнил: округлое пространство, шесть на шесть метров, с потолком из переплетённых окаменевших корней и полом из голого камня. Но камень больше не был холодным — он пылал субстанцией, которая пропитала каждую трещину, каждую пору, каждый квадратный сантиметр поверхности. Стены мерцали бордовым, как если бы за ними горели тысячи крошечных свечей.

Бордовый камень в центре камеры изменился. Раньше он был матовым, сухим, с едва заметным пульсом. Сегодня он блестел, как отполированный рубин, и от его поверхности шло тепло, ощутимое на расстоянии двух шагов. Пульс — один удар в тридцать секунд. Вдвое быстрее, чем при первом контакте.

Я положил ладонь на камень.

Мир дрогнул.

Рубцовый Узел ударил в груди так, что я согнулся. Совместимость рванула вверх: сорок восемь, пятьдесят, пятьдесят три процента. «Эхо» расширилось взрывообразно, выйдя далеко за пределы камеры, за пределы расщелины, и на мгновение я увидел то, чего не видел никогда.

Карту.

Сеть мёртвых капилляров, расходящихся от Реликта в три стороны, как артерии от сердца. На север к деревне. Этот путь я знал: субстанция поднималась по нему последние дни, формируя линзу под мастерской, питая мох и отравляя колодец. На юго-восток — тонкий, прерывистый канал, уходящий в темноту на восемь с лишним километров, к неизвестной точке, от которой утром я уловил слабый сигнал. И на запад — самый толстый капилляр, магистральный, диаметром с мою руку, уходящий горизонтально на двенадцать километров и обрывающийся резко, как перерезанный провод. Западное направление указывало на Каменный Узел.