— Карты… планы… я их…

— Молчи, — перебил я. — У карт есть копии. Главное, живи.

Его унесли в палатку с красным крестом в белом круге. Я остался под открытым небом, глядя на дымящиеся руины штаба, на убитых и раненых, на людей, которые уже разбирали завалы, в поисках тех, кого не досчитались. Ну что ж, фриц, за это ты тоже заплатишь.

— Товарищ командующий! — обратился ко мне Кравцов, держа в руках помятую, обгоревшую папку. — Вот, обнаружил. У входа валялась.

Я взял папку, раскрыл. В ней были оперативные планы. Все, что я обдумывал в последнее время, все планы обороны и контрударов уцелели. Это хорошо. Не придется все начинать сначала, восстанавливая в памяти ход своих рассуждений.

— Спасибо, лейтенант, — сказал я. — Займитесь восстановлением связи.

Кравцов убежал, а я направился к палатке, куда временно переносился штаб Западного фронта. Туда уже несли запасное оборудование и ящики, в качестве временной мебели, тянули телефонный кабель.

— Сироткин, — позвал я, не оборачиваясь. — Связь со Ставкой есть?

— Пока нет, товарищ командующий, — ответил другой голос, — но скоро будет.

Я вспомнил, что адъютант ранен. Обернулся. Увидел начальника связи, гимнастерка которого тоже была в пыли, а правая щека расцарапана. Уцелел, значит. Что ж, командир он толковый, быстро разберется в своем хозяйстве.

Кивнув, я вошел в палатку, где уже началась работа.

— Значит, так, — сказал я, обращаясь к собравшимся командирам. — Во-первых, в кратчайший срок наладить работу штаба. Во-вторых, восстановить связь со всеми соединениями. В третьих, организовать разведку. Мне нужно знать, где немцы и что они делают.

— Есть! — ответили несколько голосов.

Командиры разбежались, каждый по делам своей службы. Я остался один, но не долго. Кто-то тяжело подпрыгивая, вошел во временный штаб. Я оглянулся. Сироткин с забинтованной ногой и на костылях.

— Товарищ командующий, — гаркнул он. — Сержант Сироткин прибыл для дальнейшего прохождения службы!

— Как нога, Сироткин? — осведомился я. — Вижу, ты уже прыгаешь.

— Пустяки, Георгий Константинович. Все пара пальцев сломаны.

— Тогда садись сюда, — я указал на табурет, поставленный перед снарядным ящиком, на котором стоял телефонный аппарат. — Будешь поддерживать связь.

Где-то под Могилевом, передовая. 5 августа 1941 года.

Ефрейтор Ганс Мюллер лежал на дне мокрого окопа и смотрел в серое, начинающее светлеть небо. Спать хотелось неимоверно. Третьи сутки без нормального отдыха, семьдесят два часа под русскими минометами. Скоро они совсем увязнут в этой проклятой земле.

Рядом, привалившись к стенке, дремал обер-ефрейтор Клаус Штайнер. Лицо у него было землисто-серое, небритое, с глубокими морщинами, которых еще месяц назад не было. Тогда они были в двухстах километрах западнее и считали, что война кончится через пару недель.