Из Хабаровки выезжали на рассвете. На улицах еще горели редкие фонари. У постоялого двора разгружали обоз, от лошадей валил пар. За последними домами дорога сразу стала белой и пустой.

Ночью снег не шел. Полозья легко скользили по накатанному тракту. Телеграфные столбы тянулись справа от дороги, то подходя почти вплотную, то уходя за кустарник. Федор Матвеевич поглядывал на них чаще, чем вперед.

— Что высматриваете? — спросил Моренченко.

— Изоляторы.

После этого Саня несколько верст молчал, а потом и сам начал поглядывать на столбы. Возле одного даже придержал лошадей.

— Этот кривой.

— Столб кривой, линия исправна, — отозвался Леонов.

— А я уж думал, глаз набил.

К полудню небо затянуло, с Амура подул ветер, и погнал снег по дороге. Мы дважды останавливались на станциях, заносили батарейный ящик в тепло. Федор Матвеевич сам проверял войлок и крышку, и только потом разрешал выносить его обратно.

Путь до Лончаково теперь виделся иначе. Каждый поворот линии, каждая избушка у тракта и любой след, уходящий к столбам, мог что-то да значить. Один раз заметили свежую колею, свернувшую с дороги.

— Может, проверить? — спросил Семен.

Федор Матвеевич даже головы не повернул.

— Пока у нас бумаги на осмотр линии, а не всех дорог в крае.

К Лончаково подъехали через двое суток, заночевав по пути на знакомых постоялых домах. Над крышами висел печной дым, у правления горели два фонаря.

Моренченко натянул вожжи.

Федор Матвеевич велел занести ящики в сени и только после этого вошел в правление.

Овсянников уже вернулся. Он сидел за столом в застегнутом мундире, будто ни задержания, ни допросов, ни всей телеграфной неразберихи не было. У окна стоял крестный. Степан Анисимович поздоровался с нами кивком и снова повернулся к атаману.

— Наконец-то, — сказал Овсянников. — Вас еще два дня назад ждали. Я уж решил, что в Хабаровке вас в штаб определили.

— Ждали бумаги и распоряжения по дальнейшей службе, — ответил я.

— Показывай.

Я передал ему пакет. Овсянников проверил печать, разрезал край ножом и прочитал сначала сопроводительное письмо, затем отдельный приказ. Крестный подошел ближе.

— «До особого распоряжения приказы, полученные по телеграфу, исполнению не подлежат, — прочел атаман вслух. — Все служебные распоряжения принимать только в письменном виде, за подписью уполномоченного лица и с доставкой нарочным».

Он отложил лист.

— Значит, телеграф теперь только для красоты?

— Сообщения принимать можно, — сказал Федор Матвеевич. — Исполнять нельзя, пока не придет подтверждение на бумаге.

— Хорошо придумано. Телеграф ради скорости ставили, а теперь возле него еще и вестового ждать будем.