В зале было полутемно и душно. Под потолком висели связки сушеной рыбы, у буфета дремал толстый кот, а в углу, у запотевшего окна, сидел мой ямщик. Он уже держал в огромных обветренных ладонях глиняную кружку с чаем и смотрел в нее угрюмым усталым взглядом. Кроме нас, в зале никого не было.

Ямщик поднял на меня глаза — маленькие, заплывшие, с красными прожилками — и тут же уткнулся обратно. В его взгляде читалось простое и крепкое нежелание с кем-либо говорить.

— С распутицы? — спросил я легкомысленным тоном, кивнув на его забрызганный грязью армяк.

Ямщик промолчал, только шумно отхлебнул из кружки и поставил ее на стол с таким стуком, что кот у буфета приоткрыл один глаз.

Я понял, что напрямую спрашивать нельзя. Этот человек только что шептался с Сычевым и, судя по тому, как неохотно он кивал, дело было нечисто. Теперь он ждал, возможно, кого-то еще или просто отходил от долгой тряски, и любое любопытство должно было показаться ему подозрительным. Спроси я, куда и откуда, — он просто поднимется и уйдет, а то и пошлет вдогонку словцо, от которого у меня уши завянут.

Я переменил тактику. Подозвал полового, заказал штоф калмыцкой водки и соленых рыжиков, а когда тот принес, взял штоф в руки и, не спрашивая разрешения, подошел к столу ямщика.

— Слушай, любезный, — сказал я, поставив штоф прямо перед ним, — я третьи сутки жду здесь попутной оказии до Симбирска. В такую погоду, говорят, ни один приличный дилижанс не пойдет раньше, чем дороги просохнут. А у тебя, гляжу, лошади свежие и карета на ходу. Может, ты и есть мое спасение?

Ямщик впервые посмотрел на меня прямо. Штоф с водкой определенно привлек его внимание больше, чем моя болтовня. Он хмыкнул, почесал небритую щеку и проговорил глухо:

— Не-а, барин. Я не по вольному найму. Я в обратную, порожнем. И то не сейчас, а как барин соизволит.

— Какой барин? Уж не тот ли господин, что в бобровой шубе? Я видел его давеча, как он из кареты выходил. Важный, должно быть, столичный чиновник?

Я постарался вложить в голос всю невинную глупость, какую только можно ожидать от провинциального недоросля. Ямщик усмехнулся в усы.

— Какой там чиновник, — прогудел он, наполняя свою рюмку. — Барин наш, помещик. Горяинов Лев Игнатьевич. Из-под Сызрани мы его везем, из самого Горяинова-на-Усе. Он заволжскому городскому голове свояк, то ли шурин, то ли деверь, лукавый их разберет.

Я прикинулся совершенно равнодушным, взял с тарелки гриб и отправил в рот.

— Горяинов? Не слыхал. Что ж он, по казенной надобности или по родственной?

— По какой там казенной, — ямщик махнул рукой и опрокинул рюмку. — Чудак он, прости господи. Богатейший, а ездит без лакея, один, с баулом. У него, сказывают, в усадьбе — то ли обсерватория, то ли башня для наблюдения звезд. И скупает он по всей губернии какие-то механические редкости. В Сызрани ему музыкальный ящик привезли из самой Вены, так он его на три части разобрал и собрал заново, да только играть тот ящик перестал. Вот какого поля ягода. Не иначе, и сюда за какой-нибудь чертовщиной приехал. Или, может, с головой советоваться, тот тоже себе на уме.