— Шесть гривен, и он ваш!

Я кивнул, и платок отправился в тот же сверток. На сегодня покупки были окончены.

Нагруженный новыми вещами я вернулся в свою новую квартиру. Рубашки аккуратно развесил по плечикам, чтобы расправились. Разложил по полочкам исподнее. Рабочая моя папка, с которой я за это время почти сжился, перекочевала в стол.

Солнце заливало флигелек сквозь чистые, только вчера вымытые окна, и в его лучах весело плясали пылинки. Печь дышала теплом — Анна Захаровна сдержала слово и протопила с самого утра. Я стоял посреди своей новой квартиры и чувствовал себя почти помещиком.

Я присел на подоконник, глядя в сад. Голые ещё ветви яблонь тянулись к небу, но на них уже набухали почки. Тишина стояла такая, что было слышно, как дворник постукивает топором. Но этот звук был мирным, хозяйственным, а не угрожающим, как в прошлый раз у Лалетиной. И никакой сырости, мрачных пятен черной плесени под потолком и промозглых сквозняков. Я вдруг осознал со всей ясностью: это мой дом. Мой первый настоящий дом.

В дверь деликатно постучали.

— Аркадий Ильич, голубчик, обедать пожалуйте. У нас нынче по-постному, но сытно.

Голос Анны Захаровны звучал мягко и приветливо. Я вышел во двор. Она стояла на крыльце главного дома, в том же темном платке, но вдовьей строгости на ее лице уже почти не было. Скорее, как радушная бабушка.

Столовая в доме протоиерея была под стать всему дому: небольшая, с низким потолком и лампадой в углу перед образами. Пахло деревом, свечным воском и чем-то удивительно домашним — грибным наваром, печеной картошкой, хлебом. Посреди комнаты стоял круглый стол, накрытый чистой, хоть и не новой, скатертью. На столе дымилась глиняная миска, прикрытая льняным полотенцем.

— Садитесь, батюшка, садитесь. У меня чинов нет, — Анна Захаровна указала на стул. — Обед простой, постный, но Анфиса у меня мастерица.

Она сняла полотенце с миски, и по столовой поплыл густой грибной дух. Грибные щи — наваристые, темные от сушёных белых грибов, с морковью и кореньями, приправленные рубленой зеленью. Рядом, на деревянном блюде, исходила паром рассыпчатая гречневая каша, политая конопляным маслом, — золотистая, с поджаристой корочкой. В глиняной плошке — моченая брусника, а на отдельной тарелке — ломти ржаного хлеба, темного, чуть кисловатого, и пирожки с капустой, пшеничные, но на постном тесте. В довершение — кувшин клюквенного киселя, густого, почти стоячего.

— Благословите, матушка, — сказал я, входя в роль благочестивого жильца.

— Бог благословит, — она истово перекрестилась, и мы приступили.