Первые минуты прошли в молчании. Анна Захаровна ела мало, больше подкладывала мне, приговаривая: «Вы кушайте, вы молодой, вам расти надо».

Но я заметил, что она нет-нет да и поглядывает куда-то в угол, и между бровей у нее залегла едва уловимая складочка. Наконец она коротко вздохнула, словно сама себя оборвала.

— Анна Захаровна, — я отложил ложку, — у вас что-то случилось? Может, я не в свое дело лезу, но, право, вижу же: какая-то забота вас тяготит. Уж не обессудьте.

Она помолчала, потом поджала губы, но видно было, что желание поделиться борется с привычкой не обременять посторонних.

— Да забота-то, по совести сказать, пустяковая. И совестно мне вас, молодого человека, с первых дней в свои дрязги втягивать. Но коли уж вы сами спросили… Может, вы, по вашей части, чего и присоветуете. Дело-то, пожалуй, даже и не дело, а так — недоразумение.

Она подлила мне киселя и продолжила, глядя в окно:

— Домик этот и флигелек покойный отец Михаил еще при жизни на мое имя записать желал, чтобы я, вдова, была в своем праве. Да все как-то руки не доходили, дела духовные, приход… А как преставился он, пять лет тому, я осталась без бумаги официальной, а с одной только домовой книгой да его завещанием духовным. И то завещание составлено было по-домашнему, при свидетелях, но без нотариуса. Казалось бы, вдова протоиерея, кто ж меня тронет?

Она вздохнула:

— Ан нет. Прошлой осенью объявился в городе некто Хворостинин, купец из мещан. Он приобрел участок, что позади моего сада. И вдруг подает прошение в городскую управу, будто бы часть моего сада, а именно, та полоса, где старый колодец и яблоня-анисовка, по старым планам двадцатых годов числится как городская земля, и он, Хворостинин, ее выкупил. И теперь требует, чтобы я либо перенесла забор, либо выкупала у него эту полосу за бешеные деньги. А у меня ни планов тех, ни сил с ним судиться. В управе говорят: подавайте бумаги на право владения. А какие у меня бумаги? Только метрика мужа да моя вдовья пенсия.

Она махнула рукой, и в этом жесте было больше усталости, чем гнева.

— Я уж хотела махнуть, ну его, колодец тот, будем из нового воду брать. Но, знаете, обидно. Там мой Михаил своими руками яблоню сажал. И колодец тот — его отец, мой свекор, рыл. Память. А этот Хворостинин — ему только нажива. Вот такие, батюшка, дела. Пустяк, а покоя лишает.

Я слушал внимательно, машинально доедая пирожок. История была очень знакомая, из тех, что, судя по архивам, проходили через нашу контору дюжинами. Спор о меже, старые планы, жадный сосед и вдова без надлежащих документов. Но здесь был и свой особый, теплый оттенок: не просто клочок земли, а родовая память, яблоня и колодец.