— Так может он в Сызрани и утоп? — высказал свое мнение Куница.

— А как тогда его в Заволжске бы выловили? — хмыкнул Федька. — Против течения он что ли по дну шел, утоплый?

— Дак я же и говорю! — глаза Сеньки снова разгорелись. — Карманов ентот все еще в Сызрани! А тот, утоплый — это бирюк, которого сарай с лодкой!

— Интересная версия, — усмехнулся я. — Что там с мужиком, который вернулся?

— Да ничего особо, — развел руками Сенька. — Он хотел деньгу поднять в Сызрани-то, чтобы свадьбу справить, а его выгнали. И невеста его за другого пошла. Он, говорят, всю зиму пил по-черному, а сейчас вроде одумался…

— И Карманова в Сызрани видел? — уточнил я.

— Видел, — кивнул Сенька. — Еще и ругался, что, мол, Карманов этот тоже чахлый, но его оставили, а его, гляди ты, выгнали.

— Чахлый, говоришь… — задумчиво повторил я.

— Все говорят! — подтвердил Сенька. — Щуплый, в чем только душа держится!

«Интересно, — подумал я, вспоминая, что было написано в заключении Лебедева. — Ни единым словом доктор не написал, что он был чахлым…»

— И никто в Рыбацкой слободе не говорил, что он утоп? — уточнил я.

— Неа! — мотнул головой Сенька, а Гришка насупился еще больше и потер свежий синяк.

— Хорошо, — сказал я и выдал Гришке и Сеньке по алтыну. Повернулся к Федьке. — Давай теперь ты. Что с этим домом и сараем? Видал кто, как прежний хозяин в Симбирск уезжал?

Федька засопел, покраснел и отвернул голову.

— Что такое, Федька? — спросил я. — Ты опять сунулся внутрь?

— Де не, — мотнул головой Федька. — Просто рассказывать боюсь, скажешь, что выдумываю все…

— А ты не бойся, — усмехнулся я. — Говори уж, как есть.

— В общем, там, барин, старый-то хозяин, говорят, вовсе не уехал, — тихим голосом начал Федька. — Он, сказывают, сому душу заложил. Ещё по осень вытянул неводом сома — чёрного, склизкого, с человечьими глазами. Сом-то, говорят, самого водяного был любимец. Так он пожадничал, продавать понёс, а сом ему из садка ночью и шепчет: «Отпусти — век удачи не избудешь, а нет — так сам ко мне в омут ляжешь». Он не отпустил. И точно: стал сохнуть, мерещилось ему, что изо всех углов рыбьим жиром воняет. А ровно месяц назад, аккурат как луна на ущерб пошла, пришли к нему в дом, а он сидит посреди горницы, весь мокрый, тиной облеплен, и глаза — как у того сома, круглые, немигающие. Увезли его, говорят, но не в город, а прямиком в жёлтый дом. А дом теперь пустой стоит, но по ночам в окнах зелёный свет колеблется — будто под водой кто со свечой ходит…

— А мне другую историю рассказали! — вмешался Витька. — Дядя Ефрем, который мережник, баил под хмельком, что там сам Стенька Разин гостит. Не живой, понятно, а дух его. Будто бы под тем домом — старый лаз в пещеру, где ещё с разинских времён заклятая казна спрятана: лодка с золотом, на цепях повешенная. Старый хозяин, мол, тот лаз нашёл. Только клад не дался — Степан Тимофеевич по ночам начал выходить в красной рубахе, садился на крыльце и говорил: «Не ты положил — не тебе и брать. А коли возьмёшь — водой воздашь». Он испугался, заложил дверь в подпол и бежал без оглядки. А новый, говорят, тот самый отчаянный, кто клад извел и теперь с нечистой силой в доле. По слободе шёпот идёт: каждую пятницу после заката из трубы того дома дым цветной идёт — то красный, то жёлтый, а то и вовсе зелёный, как тина. Это он золото переплавляет. Но кто тот дым вдохнет — у того в ушах звон делается и всю ночь во сне рыбы разговаривают.