— Так он содомит же был, этот друг детства.

— Думаешь, их мало? В той же церкви нет? Чепуха.

— Он тебя подозревает в чем-то?

— Знаешь, государственная машина устроена так, что живешь спокойно, пока она тебя не видит. Вспомни циклопа из «Одиссеи». Мы вместе читали.

— Страшный!

— Вот, увидит. Сожрет. И тут так. Обратит внимание и растопчет в каторжную пыль.

— Государь отменил смертную казнь.

— Это тот. А Николай Павлович заменил другим. Если сто ударов кнутом дадут, что это, как не смерть? До сорокового мало кто доживает. Начались и пытки при допросах, при следствии. Не за себя боюсь. А уж грехов на мне предостаточно. Хватит одних староверов-священников, что у нас обитают. За каждого уголовное дело. Не считая прочего.

— Ты про тот случай во Владимирской губернии, на котором Гаврилова проверял?

— И про тот тоже.

Было дело. К нам обратились, как к последней надежде, крестьяне через своего приходского священника. Барин их взял за правило бесчестить девочек до двенадцати лет. Ни одну не пропускал. И никто ему слова поперек не мог сказать. Ни полиция, ни духовные. Я посчитал этот случай удобным для проверки нашего доктора.

Ребята из учебного центра с восторженным блеском в глазах устроили засаду на экипаж. Молодцы, все как по нотам исполнили. Барин связанный в роще мычит. Я велел доставать инструменты доктору и оскопить насильника. Алексей Васильевич ни слова не сказал, только побледнел. Молча отхватил яйца. Кровь вместе остановили. Рану зашили. Через два часа отпустили и пообещали язык отрезать в случае чего.

— Не вини себя. То за дело было.

— Я не виню. Я боюсь того, чего не понимаю. А православную церковь я не понимаю. Ты видела, сколько миссий католических встречалось нам на пути? И ни одной православной. Напоминает иудаизм. Там тоже проповедования гоям нет. Все наши старцы и юродивые вопреки официальной церкви. Они и есть остатки народной веры. Вечно гонимые властью. Это их потом признают и прославляют.

— Ну что ты разошелся! Все хорошо. Может, этот Серафим тебя сам боится.

— Или тебя.

— Или меня, — вздохнула Алена, — Пока ты нужен, никуда тебя не денут. Только если бунтовать не будешь в открытую.

Испугался я вовсе не попа-энтузиаста. Роль личности в истории определяется ценой киллера. Но если за заменяемым винтиком стоит незримая Система, тогда это правило не работает. Как хороший оперативник, я умею определять факт обладания информацией. А Серафим ею обладает. И не сам он ее собирает.

— Солнышко мое, — улыбнулся я, — всем им нужны деньги, слава, почитание и собственная значимость. Все то, от чего отговаривают паству, они забирают себе. И пользуются без всяких сомнений. Пока это так, не страшны никакие инквизиторы. Но вот тем, кто их направляет и находится в тени, кто не ест вкусно, не наслаждается ползающими под ногами иереями и не пишет книг, лучше не попадаться.