Мы были уже довольно далеко от того места, где обнаружили пропажу часов, и гаучо скакал целых два дня, чтобы догнать нас. Когда же растроганный до глубины души путешественник попытался предложить этому бедняку денежное вознаграждение, тот, не произнеся в ответ ни слова, тут же резко развернулся и умчался обратно в пампу… Вот такая красивая и трогательная история.

Хотя, зная непростые отношение аргентинцев к часам, это будет подобно тому, что наш алкаш найдет спутниковую систему позиционирования, ценой в десять тысяч долларов. То есть совершенно не нужную ему вещь, за которую его собутыльники не дадут ему и ста рублей. Так что можно в данном конкретном случае проявить величие русского духа и вернуть вещь хозяину, не взяв вознаграждение. Вот если бы потерялась бутылка водки…

Раз уж начал о гаучо, то скажу о них еще пару слов. Гаучо — какой-то недоделанный полуфабрикат кочевника. С одной стороны природа говорит одно: в степях полно полудомашних животных, численности которых позавидуют стада бизонов в прериях и этим надо успешно пользоваться. Против природы не попрешь.

С другой стороны — испанцы те еще скотоводы, максимум они могут пасти баранов на плоскогорьях. Индейцы вообще даже рядом не стояли. Краснокожие вообще раньше не видели домашних животных кроме собаки, да ламы в горах. Все здешние индейцы были бродячими охотниками, жестокими кровожадными людьми, а многие еще и людоедами. Заготовка еще та…

И что мы имеем? За двести, двести пятьдесят лет настоящим кочевником ты не станешь. Не перестроишься. И спросить как надо не у кого…

Вот и имеем мы то, что имеем. Ни для кого ни является секретом, что эти человеческие существа двойственны: по своим инстинктам приближаются к дикарям, но по религии и языку они близки к цивилизованному обществу. Сами они пахнут скотом, их сердца зверски, их обычаи злы…

Аргентинский гаучо не имеет себе подобного в целом свете: его нельзя сравнить ни с монголом, ни с казахом, ни с калмыком, ни с арабом, ни с цыганом, ни с индейцами американских пустынь. Он не похож ни на кого из них, он варится исключительно в своей кастрюле, то есть — он сам по себе.

Природа — его первая наставница, он родился среди наиболее диких ее явлений, вырастает в борьбе с нею и от нее же получает образование. Необъятность, дикость и суровость его родных саванн — вот впечатления, которые с детства закаляют его дух.

Одинокий, предоставленный самому себе, отторгнутый, так сказать, от общения с жизнью цивилизованных людей, постоянно в борьбе со стихиями и опасностями, он мужает сердцем, в нем зарождается гордость по мере того, как он торжествует над препятствиями, попадающимися ему на каждом шагу.