Поздними вечерами это место часто принадлежало шумным разговорам, кружкам, смеху и картам, утром в большинстве случаев всё выглядело совершенно иначе.

За длинными деревянными столами уже сидели постояльцы. Почти никто не разговаривал. Люди подходили к большой чугунной кастрюле, стоявшей возле печи, клали на стойку несколько бронзовых монет, после чего Прохор сам наполнял деревянную миску густой кашей, отрезал ломоть свежего хлеба и возвращался к своим делам. Постоялец же со своим завтраком проходил на свободное место за одним из столов, а закончив, так же молча погружал пустую посуду в большое деревянное корыто с водой у стены.

Никакой прислуги и суеты. Каждый прекрасно знал, что ему делать, поэтому зал жил размеренно и удивительно спокойно. Бодрости, правда, среди присутствующих так же совершенно не ощущалось.

У одной стены двое мужчин проверяли кожаные ремни и крепления на своих инструментах. Чуть дальше кто-то откровенно зевал, прикрывая рот рукой и шатаясь на стуле, норовя упасть лицом в тарелку. За соседним столом несколько человек негромко обсуждали предстоящую смену, время от времени поглядывая в окно, словно старались угадать, сколько ещё осталось до начала работы.

Я тоже подошел к Прохору, тот поприветствовал меня и насыпал мне кашу, положил рядом ещё тёплый хлеб, монеты не попросил — ещё бы, расплатившись лампочкой за аренду я очень сильно переплатил.

Я устроился у самого окна, за самым краем длинного стола, откуда хорошо просматривался почти весь зал. Посмотрев в окно на серую слякоть и грязь… Повернулся к жильцам.

Еще было слишком рано и есть не хотелось.

Только сейчас я начал понимать, насколько особенным местом оказался этот постоялый двор. Здесь жили шахтеры, некоторые ремесленники, а иногда даже появлялись торговцы. Большинство людей жили здесь постоянно. Утром все эти люди ненадолго сходились за одними и теми же столами, после чего снова расходились каждый по своим делам.

За соседним столом кто-то тяжело вздохнул и до меня донеслось обрывки разговора.

— Говорят, сегодня снова штрек расширять будут.

Я машинально поднял голову.

Штрек…

Несколько месяцев назад это слово для меня ничего не значило. Теперь же перед глазами сразу возникал длинный тёмный проход, уходящий куда-то в глубину горы, где запах сырости смешивался с каменной пылью, а воздух становился настолько тяжёлым, что уже через несколько часов работы начинало казаться, будто сам дышишь песком.

Никогда бы не подумал, что успею настолько быстро привыкнуть к этой шахтёрской терминологии. Мужчина, который сидел напротив, покачал головой из-за чего его борода заколыхалась. На вид ему было лет пятьдесят. Лицо у него было грубое, обветренное, с густой седеющей бородой, а правая рука сразу привлекла внимание. Вернее, его кисть, на которой не хватало двух пальцев.