— Психологическая инерция, — со значением объявила будущий медик.

— Наверное, да, — мама вздохнула. — Знаете, мы с отцом иногда вот так вдвоем между собой толкуем: а где наши маленький Юра, где малышка Юлечка? Ведь вчера только в колыбельках лежали, бегали по квартире!.. Ведь нет их, исчезли куда-то. Годы унесли… И не вернутся никогда. Есть Юрий Михайлович, кандидат наук. Юлия Михайловна, фельдшер «Скорой помощи». Совсем другие люди…

— Гм! Ну, пока еще не кандидат…

— Да и я еще не фельдшер! И не «Скорой помощи», с чего ты взяла? — рассмеялась сестра. — И потом, что значит: совсем другие люди⁈ Какие другие? Я твоя дочь, была, есть, буду. На всю жизнь! И я люблю тебя все так же, как тогда, как в детстве. И буду любить! И еще сильней!

Она схватила маму в объятия, расцеловала жарко, звонко, я тоже засмеялся, но заметил, как мамины глаза заблестели слезой.

Конечно, мама постаралась незаметно, замаскировав под поправку прически, провести рукой по глазам, а мы с Юлей сделали вид, что не заметили этого. И вообще, нам троим стало так тепло, уютно, по-семейному, мы пустились болтать о всяких милых пустяках, и доболтались так до ночи.

Я заметил, что сестренка стала сонно моргать и клевать носом. Да и я испытал наклон к подушке…

— Все, родня! — решительно сказал я. — Отбой! Завтра встаем произвольно, но не очень поздно. Завтракаем — и на Арбат! Продукты в холодильник.

Так и сделали. Вечерний туалет занял у нас совсем немного времени, при этом женщины явно уже изнемогали от усталости и на мир смотрели туманным взором… Я вынул из стенного шкафа запасные подушки, покрывала, постельные принадлежности, обеспечил относительный комфорт и пожелал спокойной ночи. Сам же перебазировался в «трешку».

Петя, похоже, давно уснул. Спал мирно, негромко похрапывал. Я даже включил настенный бра, не нарушив аспирантского сна, посмотрел на бутылку, где обреталось немногим больше ста граммов… Решил — нет, хватит, завтра под вечер тяпну. Петька парень глубоко порядочный, он без меня к спиртному даже не прикоснется. И завалился на кровать без простыни и наволочки. И вырубился.

Наутро, открыв глаза, я обнаружил, что Петя уже сидит на кровати, правда, сонный и лохматый, вяло потирая ладонью затылок. А на лице нечто вроде вселенской скорби.

— Доброе утро, Петросян, — сказал я. — Ты что какой-то невеселый? Похмелиться не хочешь?

— Нет, — равнодушно отказался кейнсианец. — Но с твоего позволения, вечерком немного приложусь.

— Да что ты, Петергоф, какие вопросы!.. А который час, скажи-ка на милость?

Волков глянул на часы-браслет, в которых, похоже, и спал: