— Я, признаться, живу довольно скучно, — сказал Блант, осторожно опускаясь в свое кресло. — Для разнообразия мне хватает газет и собственной памяти.

— Вы, насколько я вижу, чувствуете себя лучше, чем обычно.

— Вы, мистер Холлоуэй, врач?

— Нет. Наблюдательный человек.

— В Англии это давно опасная профессия.

— В наше время полезная.

Он говорил мягко, почти дружелюбно, однако глаза его работали совсем иначе. Я видел это даже по видеотрансляции. Он отметил цвет лица Бланта, отметил, что тот держит голову увереннее, отметил, как быстро нашел очки на столике, как точно потянулся к стакану воды, как сел — без былой осторожности, которую мы наблюдали через Элен. Блант делал все правильно, но школа посетителя тоже была не вчера наработана.

— У вас был врач? — спросил Холлоуэй.

— В моем возрасте это уже не событие, а жанр.

— Частный?

— Возможно. Я не коллекционирую вывески.

— Мужчина или женщина?

Блант чуть пожал плечами.

— Женщина. Вежливая, умная, с отвратительной манерой не верить моему сарказму.

— Имя?

— Я плохо держу в памяти имена тех, кто меряет мне давление.

— Зато прекрасно держите в памяти многое другое.

— Вот за это меня и не любят.

Я уже не сомневался, кто перед нами. Обычный полицейский шел бы прямее. Дипломат — мягче. Этот работал на нюансах, а нюансы — любимый хлеб контрразведки.

— «Друг», — сказал я по внутреннему каналу, — ставь за ним наблюдение немедленно. Полное. Машина, маршрут, контакты, телефон, квартира, рабочее место, привычки. Все.

— Принято, — ответил он.

Измайлов добавил:

— И не только за ним. Посмотри, кто его отправил. И кто ждет доклад.

В доме разговор тем временем шел дальше. Холлоуэй не давил. Он аккуратно подталкивал Бланта к мелким деталям, в которых люди чаще всего путаются: когда пришла врач, сколько пробыла, кто рекомендовал, оставляла ли лекарства, выходил ли он вчера из дома, звонил ли кому-то после ее ухода.

— Вы задаете слишком подробные вопросы для заботы о старике, — сказал Блант.

— Я привык к подробностям.

— А я привык к тому, что подробности обычно интересуют не медицину.

— Мы все живем в беспокойное время.

— Англия живет в беспокойном времени с тех пор, как поверила в собственное величие.

Холлоуэй едва заметно улыбнулся. Не от удовольствия, а от точного попадания в знакомый тип собеседника. Ему нравилось, что перед ним не дрожащий пенсионер, а старый умный противник, притворяющийся дрожащим пенсионером. И именно это вызывало в нем кураж и азарт.

— Мне показалось, вы сегодня крепче, чем прежде, — сказал он наконец.

— Вчера был удачный день.

— Из-за визита врача?