* * *

Утро пришло солнечное, сухое, с чистым небом и тем спокойствием, которое на Кубе бывает недолго, пока жара еще не успела набрать полную силу. Костя пришел рано, еще до того, как в доме окончательно проснулись гости. Он вошел, пересек двор и увидел генерала на террасе. Тот уже сидел за столом в легкой рубашке, с чашкой крепкого кофе и газетой, которую почти не читал. Интерфейс все еще молчал, и лицо у него было непривычно ясным, отдохнувшим, без внутренней зажатости. Парень поднялся по ступеням быстро, даже чуть резче, чем следовало, и генерал сразу понял: парень пришел не просто пожелать доброго утра.

— Включать? — спросил он, чуть приподняв чашку.

— Сейчас, — ответил Костя, и в голосе прозвучало возбуждение, которое он не успел скрыть. — Но сперва одно важное. У нас пошло движение по «Овации». И не одно.

Измайлов отложил газету. Лицо его сразу собрало прежнюю жесткость.

— Говори.

Костя сел напротив, наклонился вперед и, забыв про кофе, про завтрак, про ранний час, заговорил быстро, горячо, с тем напором, который появлялся у него всегда, когда в руках оказывалась действительно серьезная информация.

— «Овация» сдал не только Бланта. По новым материалам выходит еще пара нелегалов. Бумаги тронули совсем недавно. Есть признаки, что англичане шевелят не только «пятерку», они пытаются собрать весь старый пазл заново. По донесениям, которые раньше друг с другом не сходились.

— Откуда дровишки? — спросил генерал уже деловым тоном.

— «Друг» поднял косвенные пересечения, потом добрался до служебных меток и внутренней переписки. Там всплывает тот же позывной и один повторяющийся маршрут движения бумаг. Они идут от одной фамилии к другой, потом в архив, потом наверх, потом назад в анализ. И это все крутится вокруг английского направления. Не общего западного. Именно английского.

Он говорил все быстрее и уже не замечал, что голос его разносится по тихой утренней террасе дальше, чем хотелось бы. В доме кто-то шевельнулся, потом послышались шаги, но Костя не обратил на это внимания. Он уже вытаскивал из памяти новую связку данных, готовясь объяснить, почему эта история куда опаснее простой архивной возни. Измайлов поднял ладонь, собираясь его притормозить, однако в этот момент за их спинами раздался негромкий голос.

— Простите, compañeros, что подслушал, — произнес Роман Сергеевич, стоявший в дверях террасы с чашкой в руке. — Однако при слове «Овация» сон у меня сразу пропал. Совсем.

Костя резко обернулся. На секунду в нем дернулась досада на самого себя. Измайлов тоже повернул голову, и на лице его не дрогнул ни один мускул.