Филипп Иванович стоял у дальнего конца стола, держа в руках карандаш, которым он последние минут двадцать постукивал по карте Карибского бассейна. Мне этот тихий перестук ввинчивался в виски сильнее любого стука машинки телетайпа. Он молчал, и это молчание было плотнее речи, насыщеннее приказа. Я уже знал: генерал в такие минуты считает последствия.

Прямая трансляция шла из Палаты представителей, затем с задержкой подключался Сенат. Лица на экране были разными, однако воздух в зале ощущался одним и тем же — нервным, злым, электрическим. Один республиканец с Юга, красный от внутреннего кипения, размахивал бумагами и почти плевался словами о национальном унижении, об уступках диктатуре и о том, что администрация продает американский флаг за безопасность нескольких чиновников и удобный заголовок до выборов. Следом выступил старый демократ с лицом похоронного адвоката, и в его голосе, сухом и обманчиво спокойном, я услышал ту самую хищную трезвость, из-за которой американская политика временами становится страшнее любой войны.

Он говорил, что Гуантанамо перестала быть для США символом непоколебимости и превратилась в дорогую, токсичную, плохо контролируемую язву, а санкции перестали быть инструментом давления и стали инструментом самообмана.

— В мире меняется структура рисков, а Соединенные Штаты продолжают цепляться за старую риторику, словно за поручень на обледенелом трапе.

Половина зала его ненавидела, половина делала вид, что слушает только цифры, а я вдруг поймал себя на том, что в американском парламенте впервые за долгое время произносят вслух нечто близкое к правде.

— Слышите? — тихо сказал я, не открывая глаз. — Они уже облекают поражение в язык рациональности.

Измайлов перестал стучать карандашом.

— И правильно делают. Политик, умеющий назвать капитуляцию оздоровлением стратегии, обычно доживает до следующего срока.

После него поднялся наш Benton (Бентон). Он держался ровнее обычного, и именно из-за этого в его речи слышалась скукоженная злость человека, вынужденного идти не туда, куда хотел, а туда, куда велит память о собственных скелетах в шкафу. Он не поддержал Кубу. Он поддержал «деэскалацию», «прагматизм» и «необходимость закрыть карибскую дыру до того, как она начнет пожирать американский бюджет и американскую репутацию». В другой ситуации я бы оценил красоту такого поворота. Сейчас меня больше интересовало иное: насколько глубоко наш крючок вошел ему под кожу. Я даже усмехнулся.

— Смотрите, до чего дошло, — сказал я. — Они продают вывод из Гуантанамо не как уступку, а как санитарную обработку.