Тяжело вздохнув, девушка кивнула и поглубже натянула трепещущий на ветру капюшон:

— Да… я разделяю их горе и гнев. И я подожду сколько придется. Продолжай говорить, Рург…

— По отдельности все произошедшее кажется лишь случайностями… но если взглянуть на все вместе, то… я вижу пугающую цепь событий… — мрачно произнес я — Кто мог прийти за кхтуном?

— Другой кхтун — мгновенно отозвалась Анутта — Или обычный человек, что готов на любую мерзость ради денег…

— Да — кивнул я и, чуть приподнявшись, крикнул сошедшимся у гробницы горцам — Что там?

— Следы! — отозвался старый Часир и я испытал облегчением — старик говорил почти прежним голосом. Потихоньку приходит в себя после потрясения — Их было двое! Один — большой мужчина. Тяжелый! Шаг широкий…

— А второй?

Горцы переглянулись. А затем тот, что недавно кричал на меня, прерывающимся и удивленным голосом сказал:

— Ребенок… я нашел лишь три уцелевших следа под вон тем склоном … там же и лошадиные копыта. Легкие долинные подковы с шипами.

— Ребенок — беззвучно повторил я.

— Да… Здесь был ребенок… Маленький ребенок… след ножки в половину моей ладони. И… и он уходил от гробницы…

— Светлая Лосса — невольно вырвалось у меня, когда мне средь бела дня померещилась маленькая посинелая фигурка восставшей из мертвых девочки, что, шатаясь сходит по склону горы…

Правильно прочитав выражение моего лица, старик будто крыльями взмахнул широкими черными рукавами:

— Не она! Моя внучка здесь! Нетронута…

Я испытал суеверное облегчением. Проклятье…

С шумом выдохнув, я глянул на чуть ли не подпрыгивающую сильгу и поинтересовался у Часира:

— Можно нам приблизиться к гробнице?

— Да — старик ответил без колебаний и согнулся в легком поклоне — Прошу тебя, добрая сильга. Войди в сумрак оскверненной могилы моих предков… и открой мне истину…

Ему не пришлось повторять. Упруго подскочившая девушка заторопилась к гробнице. Я чуть отстал, решив скатать одеяла — иначе ветер вмиг утащит — и поспешил за ней.

Анутта миновала стоящего чуть в стороне от входа Часира и даже не взглянула в его лицо. А я взглянул. И понял, что сильно заблуждался, когда сам себя успокоил оказавшимися лживыми словами «он почти оправился». Старый горец не оправился. Замерев над собранными на уже мокром от грязи и тумана одеяле мелкими и крупными осколками костей, он встал над этим скорбным месивом и замер. Как мудрый человек, он опустил лицо пониже, чтобы никто не мог прочесть его истинных чувств.

А чувства были… и такого яростного накала, что Часир вот-вот начнет шипеть от касаний редких капель приносимой ветром воды.