— Но?

— Ты большой и тяжелый, Рург. Я одна не смогла поднять тебя на седло. Ни одна лошадь меня не послушалась и не улеглась… Я успела найти высокий камень и решила втащить тебя на него, а затем перетащить на вставшую рядом лошадь. Твои раны нельзя было сильно бередить — я с трудом уняла кровь. Но с остальными было бы проще — втащить веревками… и церемониться я бы особо не стала… Но пока я занималась ранами и одеялами, пока ловила лошадей, а затем разгребала снег… уже наступил вечер.

Я в недоумении качнул головой:

— Погоди… почему ты говоришь лишь про себя? Часир тоже был ранен?

— Нет… Не был.

— Он знает здешние места, и эти лошади подчиняются его воле… он бы…

Сделав еще крохотный шажок ко мне, она подалась вперед и почти коснулась губами моего уха, торопливо и смущенно зашептав:

— Вчера он… после того, как я дала им противоядие, он помог уложить их на одеяло, а затем сел рядом и… просто затих… я пыталась растормошить его, но…

— Но не отвечал и был ко всему безразличен — разом все поняв, вздохнул я — Проклятье…

Да. Такое случается со всеми. Даже с самыми сильными и повидавшими жизнь мужами. А он уже старик, что и так перенес немало горя. Вчерашнее душевное потрясение обездвижило старика. И его можно понять — вчера на его глазах разом упали с седел три внука. А до этого он увидел разграбленную гробницу и разбросанные останки любимой внучки…

— Он просидел так до самой ночи. Я с трудом заставила его улечься рядом с внуками… Но с утра он пришел в себя и… я так обрадовалась этому. Так обрадовалась…

Светлая Лосса…

Эта тощая девчонка оказалась одна-одинешенька высоко в горах, среди снега и льда. А на ее руках очутилось четверо раненых, впавший в горестный ступор старик, а к ним в придачу могущие разбежаться лошади и яки. Не говоря уже о завывающем ветре, трупе шанура на ледяном мосту, страхе за чужие жизни и пробирающимся сквозь одежду морозе…

Быть может, эта ночь была самой тяжелой в ее жизни…

Церемонно сложив руки у живота, я отступил и медленно поклонился удивленно заморгавшей сильге:

— Мой долг велик перед тобой, госпожа Анутта. Ты спасла мою жизнь. И жизни других тоже.

— До этого ты спас мою. Мы квиты, палач Рург — улыбнулась девушка и в ее глаза вернулись прежние искорки.

— Мой долг велик — упрямо повторил я, говоря чистую правду.

Поворачиваясь к почти подоспевшему Часиру, я тихо обронил:

— Выступаем немедленно. Если не спустимся в места потеплее и не раздобудем еды — умрем.

— Да…

— Дай им еще кр… лекарства — поправился я и провел языком по губам, что все еще несли на себе остатки черной горечи — А я сейчас…