Конечно, толмач не рискнул бы перевести подобные слова Девлет-Гирею — ему ведь и собственная голова на плечах не жмет! Но хан понял общий смысл и без перевода — а гонец, словно в подтверждение своих слов, исхитрился плюнуть окровавленной слюной прямо в лицо татарского владыки!
И конечно, такого позора стерпеть было уже нельзя:
— Отрубить урусу голову!
— Слушаюсь, господи! Сейчас, сейчас…
Палач бросился к лежащему чуть в стороне клинку — а Василий, уже едва державшийся от боли, облегченно прикрыл глаза.
— Господи, прими покаяние мое… В руце твои, Господи, Иисусе Христе, Боже мой, предаю дух мой…
Уже свистнула остро наточенная сталь, рассекая воздух — но и с губ Василия успели сорваться последние слова заученной молитвы… А перед внутренним взором его вдруг предстал отчий дом — и залитая солнечным светом горница, и семья, собравшаяся за столом, некогда собранным руками отца: и тятя, и мама… И Еленка с Димитрием — улыбающиеся, и зовущие его к себе, испить холодного хлебного кваса.
И уже на границе жизни и смерти Василий вновь услышал радостный, счастливый смех сына — тянущего к нему свои маленькие, пухленькие ручки…Также, как и прежде — когда Димка просился на руки к отцу.
Тяжело упала на землю голова уруса — а бледный от напряжения и унижения хан одними губами зашептал:
— Нет, не отступлюсь! Не брошу Дивей-мурзы! Если это и правда, и Иоанн идет сюда с двадцатью тысячами нукеров… Я все равно смогу разбить врагов по очереди! У меня же еще есть один день, чтобы покончить с Воротынским… Царь не сможет идти также быстро, как скакал гонец — значит точно есть еще один день! А затем я заманю Иоанна в засаду — и уничтожу его вместе со всем его войском… Уничтожу!
Девлет-Гирей злобно скривился — не ведая, что плевок Плещеева так и остался на его щеке, не до конца стертый. Но ни толмач, ни палач не посмели сказать хану об этом…
Глава 21 Сеча
«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя».
Евангелие от Иоанна, глава 15, стих 13. Прощальные наставления Господа нашего Иисуса Христа своим ученикам.
Утро мое началось с грохота барабанов. Отдаленный отзвук их послышался со стороны татарского лагеря — и на границе яви и сна я сперва не смог даже разобрать, что происходит… Затем звук их стал четче и явственней. А еще к нему добавились отгласы воинственных криков степняков — и союзников Девлет-Гирея.
— Татары! Татары идут!!!
Вопль дозорных раздался не слишком поздно — но и не сразу. Так, словно сторожи что-тозаворожило — прежде, чем ратники смогли сбросить с себя темный морок и поднять лагерь… И лишь когда стрельцы добрались до стены гуляй-города (а я занял свое место подле Гольтяева), мне стало понятно, почему удивленные дозорные сперва не поверили своим глазам.