— Макс... живой... — еле выговорил Артём, глядя в пустоту перед собой, где в воздухе всё ещё витал лёгкий запах палёной ванили. — Ты здесь, придурок?.. Ты живой, да?!
Брат закрыл лицо руками и разрыдался — громко, навзрыд, но это уже были не слёзы отчаяния, а слёзы очищающего облегчения. Он понял сигнал. Прыгать с моста он больше не собирался.
Макс устало опустился на асфальт прямо напротив брата, бережно сжимая в руке затихшие чётки, которые снова загорелись ровным, мирным изумрудным светом.
— Здесь я, Тёма, здесь, — тихо, с нежной улыбкой прошептал Макс, протягивая призрачную руку к растрёпанной макушке брата. — Живи давай. За двоих живи.
Артём почувствовал лёгкую тяжесть на голове и ещё больше заплакал:
— Прости Макс. Я так скучаю...
По щеке Максима покатилась слеза:
— Я тоже, брат... Я тоже...
Продолжение следует...
Глава 9. Выхухоль
Макс пулей влетел обратно в готический кабинет Бюро на улице Красной, едва не содрав призрачные подошвы о паркет. На ходу он небрежно, с видом заправского кубанского ковбоя, швырнул Божественные чётки на дубовый стол — прямо на то самое место, где они и лежали, будто он их вообще не трогал. Многотысячный хор отчаявшихся душ в его голове наконец-то окончательно затих.
Спустя пару минут массивная дверь Бюро со скрипом приоткрылась, и внутрь вошли уставшие, пахнущие поминальными пирожками Эол и Лера. Ангел на ходу привычно поправил воротник своей кожанки, хлопнул себя по карманам и вдруг нахмурился.
— Ну что, покойничек, заждался? — Лера устало опустилась на ближайший стул, вытягивая ноги. — Похороны прошли — просто загляденье! Гроб, кстати, тебе подобрали шикарный: обивка — чистый атлас, как ты любишь. Твоя мама, правда, сначала хотела подешевле, деревянный, но я настояла. Говорю: «Максимка у нас парень видный, в сосновой коробке лежать не по статусу».
Макс аж поперхнулся:
— Слышь, кондитер, какая обивка? Вы там реально меня в гроб укладывали, что ли?
— А то! — весело подмигнула Лера, смахивая с платья невидимую крошку от поминального пирога. — Но Артём твои проводы вообще превратил в какой-то сюрреализм. Такое выдал, от чего у всей похоронной процессии челюсти отваливались. Родственники плачут, мама за сердце держится, а твой братуха стоит над гробом, во весь рот улыбается, как ненормальный, и блаженным голосом повторяет: «Живой ты, Макс... Живой!».
Макс, который в этот момент прекрасно понимал, почему Артём светился от счастья, едва сдержался, чтобы не выдать себя во весь голос:
— Да ладно? И что люди?
— А люди решили, что у него на почве горя окончательно крыша съехала. Я к нему подхожу, чтобы хоть как-то в чувство привести, а он поворачивается ко мне, и опять эту дурацкую улыбку включает, и снова своё: «Живой он, понимаешь, Макс, живой...».