Было дико страшно даже просто подойти к подъезду. Парни терпеливо ждали, и я уверенно сделала несколько шагов, на ходу доставая ключи. Приложила кнопку к домофону и поняла, что панель сменили. Обернулась на братьев, и Тимур понял все без слов. Подвинул меня, дернул дверь, и она открылась.

В подъезде горела лампочка, пахло пылью и жареной рыбой. На старом, скрипучем лифте мы поднялись на пятый этаж, и стук моего сердца наверняка слышали все. Уже у двери, серой, металлической я замерла.

— Я не была здесь пять лет. Я не знаю, в каком состоянии квартира, — тихо сказала я.

Матвей нежно провел рукой по моему плечу и тихо произнес:

— Может, не стоит?

— Без вас я вообще сюда никогда не решусь войти.

Мои же слова придали мне сил, и я уверенно сдернула пломбу, открыла замок и распахнула дверь. Пропустила парней и не смогла шагнуть внутрь. Они остались в темной прихожей и ждали, пока я соберусь с силами.

С глубоким вздохом неизбежности, я зашла в квартиру и щелкнула выключателем. В прихожей загорелась люстра, освещая стены и полы, покрытые толстым слоем пыли. Возле двери туалета валялась игрушечная машинка Павлика — он потерял ее, когда нас уводили. У стены стоял маленький трехколесный велосипед, а на обоях красовались кружки, сделанные фломастером.

— Я хотела сдать эту квартиру, но для этого мне нужно навести порядок и забрать свои вещи, — сказала я. — А пока только плачу коммуналку.

В квартире неприятно пахло затхлостью и пылью. Но все осталось на тех местах, что и было в наш последний день здесь. Словно кто-то поставил жизнь на паузу, и вот я, повзрослевшая, вернулась сюда. Только с кухни не доносился звон посуды и мамино пение, а в комнате не слышался бубнеж Пашки.

Сначала я прошла в свою комнату — самое безболезненное место в квартире. Светлая, просторная, она, казалось, хранила еще беззаботность моего детства. Я слышала музыку, которая играла из колонки на столе, чувствовала пружины на матрасе и запах своих сладких духов. На столе стояла фотография в рамке — я с Пашкой на руках. Протерла рукой стекло и улыбнулась. На снимке ему два года, и мы оба улыбаемся, не понимая, что скоро прекратятся и смех, и даже простые улыбки.

— Насть, давай мы вместе наведем порядок, — предложил Марк.

— В ванной должны быть ведра и тряпки, — сказала я.

Парни оставили меня ностальгировать по прошлому, и я слышала, как шумит вода, как они что-то обсуждают. Сразу запахло моющим средством и влагой.

Я оставила свою комнату и прошла в гостиную — самое страшное место в этой квартире. Застыла на пороге, и воспоминания флешбэком накрыло меня. Вот я прихожу со школы, и меня встречает Пашкин плач вместо мамы. Я заглядываю на кухню, потом к Павлику в комнату, хватаю его на руки, и мы идем в гостиную. Заходим, и видим маму на полу. Она лежала на боку, волосы упали на лицо, халат задрался. Я отпускаю брата на пол, бросаюсь к маме, кричу, переворачиваю ее на спину, а она не двигается. Дальше все было, как во сне. Звонок в скорую, приезд врачей, фонарик в глаза матери и спокойный, равнодушный вердикт.