чтобы настоящего врага. Скверну. Они разглядели до того, как она их сожрет. — Остапа понесло… — съязвил Николай и материализовался в соседнем кресле в виде призрака. Он явно хотел со мной подискутировать. Но усталость, накопленная за последние безумные ночи, накрыла меня тяжелой волной. Газета выпала из рук. Я допил кофе, повалился на невероятно мягкую постель и провалился в сон почти мгновенно. Воздух под нами гудел, «Голландец» плавно несся на юг. Мир и политика могли немного подождать. Однако, насладиться долгим сном мне не дали. Через какое-то время меня вырвало из объятий Морфея. Резкий, неприятный щелчок дверной ручки иглой оцарапал слух. Я вскочил на кровати, рука инстинктивно потянулась туда, где обычно, в прошлых жизнях, висел клинок — к стене над кроватью… Но сейчас там просто висел второй комплект пижамы. В дверях, залитый светом палубы, стоял Рыльский. Его лицо было каменным, но в глазах плескалось все то же старое презрение, приправленное сейчас каким-то… вымученным сожалением. — Ваше величество, — его голос зазвучал натянуто вежливо. — Тысячу раз простите, что побеспокоил ваш сон. Но… возникла необходимость. Я зевнул, протирая глаза и изображая сонного простачка. — Лев Павлович? Что опять? Дирижабль падает? Демоны напали? Или вы просто спать мне не даете? Забавы ради? Он шагнул в каюту, плотно прикрыв дверь за собой. Запах дорогого табака и мужского одеколона от него стал резче в замкнутом пространстве. — Речь об Анне Александровне, государь. О вашей… будущей супруге. — Он выговорил это слово, будто глотнул уксуса. — А-а-а, — я сладко потянулся. — Аннушка! Прелесть! Глазки, говорят, как у маменьки! И умница! — Не «говорят», ваше величество, — Рыльский впился в меня взглядом, пытаясь прочесть хоть что-то на моем лице. — Анна Александровна — образец благородства, ума и красоты. Воспитанница лучших европейских пансионов. Говорит на пяти языках. Разбирается в политике, экономике, даже в основах магии лучше иных арканистов. — Он делал паузы, будто заставляя себя произносить каждый комплимент. — Ее сердце… чистое. Преданное. Империи. И… своей семье. Я смотрел на него, изображая глуповатый восторг, а сам ловил каждую нотку в его голосе. Ревность. Жгучую, бессильную ревность. Он не просто охранял Анну по долгу службы. Он боготворил ее, как дочь своей возлюбленной. Уверен, он не раз представлял себя в роли ее отчима. И, наверняка, мысль о том, что она достанется «пьяному идиоту» Николаю, терзала его не хуже всяких демонов. — Она… она вас ждет, государь,