— О-ох! — Алена упала на кровать, раскидывая руки. — Ну, я и находила-ась…

— Всё, завтра никуда, — сказал я с нарочитым сочувствием.

— Фигушки! Я на ВДНХ хочу! И в Мавзолей! И в Третьяковку! И…

— Ладно, ладно! — капитулировал я. — Иди мойся… В ресторан пойдем?

— Да ну… — задержалась девушка в дверях ванной. — Мама там столько всего насовала — на три дня хватит! Надо съесть, а то пропадет.

Я усмехнулся — вероятная теща подкармливает кандидата в зятья. Торит путь к сердцу…

…Розовая, распаренная, Аленка выползла полчаса спустя, зябко кутаясь в махровый халат и вставая на носочки.

— Твоя очередь! — еле выговорила она, пальцами растряхивая «сэссун». — Марик! Свет включи, а то темно…

— Бу-сде!

Душ мне сил не придал, но омыл и расслабил. Подумав, я обернул чресла банным полотенцем.

Свет в комнате снова угас, зато в широкое окно лезли закатные краски. Вид из номера открывался державный — Красная площадь, Кремль…

Впрочем, я не замечал достопримечательности. Моим вниманием завладела девушка — Алена стояла у подоконника, обсыхая без сброшенного халатика. Мне оставалось лишь отбросить на кресло влажное полотенце, и прижаться к горячей девичьей спине.

— Давай, потом поедим? — невинно предложила Аленка, и сдвинула мои ладони на груди, скользившие под пальцами атласной гладью. — Целуй меня…

— А куда? — шепнул я.

— Сюда… И сюда… Везде, везде…

Четверг, 4 мая. Раннее утро

Москва, улица Кировская

Я встал пораньше, и оставил Аленку досыпать. Девчонка до того уморилась, что всю ночь продрыхла, изменив обычной своей неутомимости.

Май вступал в права наследования, и радовал свежестью, а не зябким, сырым холодком. Еще не лето, до ночной теплыни дожить надо, но мне и так хорошо.

Чтобы быстрей обернуться, проехал пару остановок на автобусе, и вышел на Кировской. Тут, в одном из узеньких переулков, я снимал комнату — давно уже, еще когда учился на первом курсе — в общаге не позанимаешься. И тот самый дом избежал капремонтов и перестроек — полтора века простоял, и еще столько же простоит.

Войдя в гулкое парадное, поднялся на последний, третий этаж, шагая через две ступеньки. За дверьми — тишина…

На цыпочках я взбежал по узкой лесенке к неприметной двери.

«Открыто!»

Перешагнув высокий порог, очутился на чердаке. Вход сюда не запирали — бесполезно. Жильцы упорно прорывались на «четвертый» этаж, чтобы развешивать белье на веревках между стропил. Вон, сохнут чьи-то простыни и пододеяльники…

Лучи солнца протыкали полумрак, высвечивая дощатые мостки и шуршащий завал шлака. Когда я впервые проник сюда, то был разочарован — дореволюционные клады тут точно не отроешь, керамзит засыпался уже после войны.