Именно так я себя сейчас и чувствовала: беззащитным зверьком в ловушке.

Появление Валериана выбило почву из-под ног. Его слова, его взгляд, откровенные намёки на то, что я — его собственность, какая-то вещь… И Рейнмар. Выражение его лица, когда узнал, что я чужая жена. Эта короткая, почти незаметная боль в глазах, и то, как он ни разу не посмотрел на меня.

Это ранило сильнее, чем всё, что сказал Валериан.

Я должна была провести с детьми чтение после обеда. Потом — чистописание и арифметику. Мы договаривались, что начнём с простых упражнений, чтобы подготовиться к проверке. Я даже разложила тетради, расставила баночки с чернилами, приготовила перья. Вчера.

А сегодня забыла. Про всё на свете.

Напомнил Том. Робко, осторожно. Почти шёпотом.

— Леди… а мы будем писать?

Я вскинула на него непонимающий взгляд и только потом спохватилась. Улыбнулась виновато и попросила собрать детей в комнате для занятий. Увы, уроки вышли скомканными. Я путала слова, теряла мысль, дважды прочла одну и ту же строку, не заметив, что повторяюсь.

Дети недоумевающе переглядывались. Ильва хмурилась, Нора всё время косилась на меня, будто пыталась понять, не заболела ли я.

К вечеру дом окутала странная тишина. Не та уютная, что бывает после шумного дня, а тревожная, давящая. Дети чувствовали моё состояние, но не понимали, отчего хозяйка Грейсхольма подавлена.

В конце концов, понимая, что больше не могу выжимать из себя фальшивые улыбки и пытаться (безуспешно) делать вид, что всё у нас расчудесно, сбежала в кабинет Далии. Закрыла дверь, села за стол и долго смотрела в пустоту, продолжая думать, думать, думать...

Как быть с мерзавцем? Узнать, возможен ли развод? Раньше надо было! Я была слишком беспечна. Слишком увлеклась новой жизнью, ролью хозяйки имения и воспитательницы.

Идиотка.

Что теперь будет? Если развестись не получится, он будет волен сделать со мной что угодно. Снова попытаться сбежать? Но куда? Больше некуда. Да и не могу я оставить детей, Хельгу.

Младшего Аргейла.

При мысли о Рейнмаре захотелось застонать в голос, а лучше — заскулить. Не сделала этого лишь потому, что в тот момент дверь скрипнула, и с порога раздался тихий голос Хельги:

— Можно, милая? Не потревожу?

Она вошла, держа поднос с чайником и чашками.

— Решила, что вам не помешает, — продолжила мягко.

Я кивнула. Рассеянно. Даже не сразу поняла, что она поставила передо мной чашку с дымящимся чаем.

— Присяду? — спросила старушка вкрадчиво.

— Конечно, — я постаралась улыбнуться, но подозреваю, что и в этот раз не вышло.

Хельга опустилась в кресло напротив. Некоторое время мы молчали. Я смотрела на пар, поднимающийся от чая, и пыталась удержать внутри всё то, что невыносимо рвалось наружу.