«Я чту Кромвель в тебе злодея,Что власть в руке своей имея,Ты твердь свободы сокрушил.Но научил ты в род и роды,Как могут мстить себя народы,Ты Карла, на суде, казнил.....»

— И ты предлагаешь это разрешить? — поинтересовался Никса.

— Знаешь, когда автор рассуждает о цензуре, он говорит о том, что живой пример гораздо опаснее любого писанного слова. Что историю будешь запрещать?

— Историю можно трактовать по-разному.

— Верно! Можно говорить о том, что Карла и Людовика казнили неправильно. Но факты ты никуда не денешь. И наследственный ты монарх или избранный президент, народ все равно будет судить тебя, даже если дело не дойдет до эшафота и плахи. Он может судить тебя в светских гостиных. Но это едва ли безопаснее.

— На Павла Петровича намекаешь?

— Например… Ну, что будешь читать? Или перед прочтением сожжешь?

Никса усмехнулся.

— Знаешь, мне дядя Костя рассказывал. Ему с папá и потом младшими братьями историю права преподавал Модест Корф.

— С удовольствием бы у него поучился, — заметил Саша.

— Корф написал свои лекции на основе лекций Сперанского, хотя и не следовал ему во всем. А дедушка вносил замечания и давал рекомендации. Знаешь, что он писал? Все предметы должны быть изложены во всей их полноте и искренности. И история династии — тоже. Без изъятий и умолчаний. Нам должно знать наши фамильные дела в истинном их виде.

— Не будешь сжигать?

— Прочитаю, — сказал Никса.

— Ты прелесть.

— Как же легко ты переходишь от бунтарства к лести!

— Это не бунтарство — это честный взгляд на вещи, и это не лесть — это искренно.

Никса усмехнулся.

— Думаю, что дедушка хотел нас защитить, когда наставлял Корфа ничего не скрывать, — заметил Саша. — Не должны ли мы защищать народ? Просвещение защищает лучше невежества. От кого мы хотим защитить его запретами? Не от нас ли? Грош цена власти, от которой надо защищать. Если от нас надо защищать, значит, мы что-то не то делаем.

— От него самого, — сказал Никса.

— Почему дедушка не стал защищать нас от нас самих?

— Мы несколько образованнее народа.

— Вот именно! К этому и вернулись. Просвещение лучше невежества.

Никса отложил Радищева и развернул листок со списком запрещенных шедевров.

— Написал все-таки, — прокомментировал он.

— Давно уже. Все не было случая тебя посветить.

— «Путешествия» нет, — заметил Никса.

— Потому что не шедевр, — сказал Саша. — Но все равно мастрид.

— А что за десятая глава «Евгения Онегина»? Там же восемь глав.

— Она не сохранилась. Только отдельные отрывки. Я где-то слышал, что Пушкин посылал ее дедушке, и дедушка запретил ее печатать. После чего Александр Сергеевич ее частью зашифровал, перепутав строки, частью уничтожил, но что-то осталось в воспоминаниях его друзей. Я помню только отдельные фрагменты.