— Да, Сережа. Узнаешь при встрече?

— Не уверен.

— Что ты о нем помнишь?

— Потомок графа Шереметьева и, видимо, Прасковьи Ковалевой-Жемчуговой, крепостной актрисы.

— Почти хорошо, — сказал папá, — только ты ему об этом не напоминай.

— Не думаю, что это позорно. Она была красавица, играла героинь и умерла молодой, кажется, от туберкулеза, сразу после рождения сына. Я помню ее портрет в шлеме с огромным султаном из перьев и плаще с фибулой. Где-то видел…

Саша прекрасно помнил, где он его видел. В музее Кусково, естественно. Все его детство, там в будущем, прошло на улице Аллея Жемчуговой, рядом с бывшим графским имением. И интеллигентные родители регулярно таскали туда на экскурсии.

— Значит, помнишь! — обрадовался папá. — Мы у них гостили.

— Он праправнук?

— Нет. Почему ты так думаешь?

— В Кусково есть стела, посвященная визиту прапрабабушки. Я ее помню. Поэтому подумал, что, наверное, праправнук.

— Она раньше поставлена, — заметил царь. — Саш, ты никогда не был в Кусково. Два года назад мы неделю жили у них под Москвой. Но в Останкино. Ты там мог видеть портрет.

Саша пожал плечами.

— Может быть, читал о Кусково или видел на картине, или мне кто-то рассказывал. Например, Сережа. Он мог ее видеть?

— Да, конечно.

— Я еще помню, что у графа Шереметьева и Прасковьи Жемчуговой был сын Дмитрий.

— Это отец Сергея, — сказал папá. — И ты видел Дмитрия Николаевича. В Останкино.

— Боже мой! Всего лишь внук! Эта история казалась мне такой далекой. Совсем из другой эпохи.

— Совсем не помнишь его отца?

— Нет, — признался Саша.

— А Останкино?

— Смутно.

Честно говоря, так и не довелось побывать. Там в будущем — это был другой конец Москвы.

— То есть ты помнишь Кусково и не помнишь Останкино? — продолжал допрашивать папá.

— Да, — признался Саша.

— Мейендорфов помнишь? Федю и Сашу?

— Фамилия знакома. Но это все.

Царь вздохнул.

— Я уже надеялся, что все в порядке, — сказал он. — И опять эта мистика. Ты иногда мыслишь просто блестяще, пересказываешь то, что мало, кому известно, а иногда вдруг не помнишь друзей, с которыми в разбойники играл.

— Наверное, мозг — это как лист бумаги с записями: если что-то стерто, природа не терпит пустоты и тут же записывает что-то другое.

— Мы стараемся не распространяться о твоей болезни, — сказал папá. — Постарайся, чтобы никто ничего не понял.

— Вряд ли это возможно. Где-нибудь я себя выдам.

— Говори поменьше, побольше слушай. Никса тебя подготовит. Завтра утром. Праздник в пять.

Было утро восьмого сентября.

После завтрака Никса ждал его на веранде Соснового дома. На столе, рядом с самоваром, лежал толстый альбом в кожаном переплете.