— А там есть лоси? — удивился Брежнев.

— Есть и лоси, и олени, и кабан. Всё есть. Хочешь, организуем настоящую охоту?

— Так и у нас не игрушечная, вроде, — хмыкнул Брежнев. — Хотя-я-я… Откуда тебе знать, Климент Ефремович? Ты на охоту ещё при Хрущёве ходил. Кхм! Давай помянем Никитку! Что ты не был на похоронах?

— Да, ну его! И не только его! Никого видеть не хотел. Эти скорбные лица… Как представлю, что те кто меня всю жизнь ненавидел, тоже будут так же ижти за моим гробом… Тьфу!

— Ну, да… Ну, да… Столько понаделал, паразит! — произнёс Брежнев качая головой и наливая по третьей. — Даже царствие небесного язык не поворачивается сказать. Прости Господи!

— Молча выпьем. За усопшего, или хорошо, или ничего.

— Не чокаясь.

— Не чокаясь.

Выпили. Закусили.

— Теперь можно и чайку! — сказал Брежнев.

— И я не откажусь. У меня чай на земляничном, на смородиновом и на малиновом листе.

Леонид Ильич взял заварник и, открыв крышку, втянул носом тёплый пряно-кислый аромат.

— Хоро-о-о-ш, — протянул он.

— А как я заново полюбил запахи, Лёня! У меня же в последнее время серьёзные проблемы были с запахами. Бр-р-р… Даже уточнять не хочу. Зато сейчас… И запахи, и вкус. Какое это, мать его, счастье. Я бы тому, кто мне снова дал возможность радоваться жизни, в ноги поклонился. Я же, Лёня, в церковь стал ходить.

Брежнев расплылся в улыбке и сказал:

— Не тому поклоны бьёшь, Климент Ефремович. Он, — Брежнев сделал акцент на этом слове, — гораздо ближе.

— Кто он? — не понял Ворошилов.

— Хм! Тот, кому ты в ноги поклониться хочешь. Он в ДЮСШ ЦСКА хоккею учится и сейчас за юношескую команду в первенстве играет. На воротах стоит. Пашка Семёнов его зовут.

Ворошилов заморгал, нахмурил брови и задвигал губами, забавно шевеля усами.

— Какой Пашка? Что за Пашка? Почему я должен ему в ноги кланяться?

— Да, потому, что он тебя с того света вытянул. Умереть тебе не дал. А должен был ты умереть в декабре шестьдесят девятого.

Ворошилов продолжал непонимающе моргать и забавно шевелить усами. Брежнев рассмеялся.

— Прекращай, Климент Ефремович, усами шевелить. Взял, тоже мне, привычку. Так Виссарионович любил дразниться, показывая таракана из сказки Чуковского. У меня по спине холод сейчас пробежал. Сколько лет прошло, как он ушёл, а до сих пор мороз по коже, как вспомню его взгляд.

— Ты, о каком Пашке говоришь? — не слыша Брежнева, переспросил Ворошилов.

— Говорю, же! О Семёнове! Мальчишка из Владивостока! Он и меня на ноги поставил! Целитель! Он кровь останавливает, раны заживляет, больных исцеляет. И, наверное, мёртвых оживляет. Ведь, Клим, ты же умер, тогда. Врачи сказали, что сердце у тебя остановилось, а потом снова застучало. И ты словно лет на десять сразу помолодел. Медсестричка в обморок грохнулась, когда ты глаза открыл. Сердце не бьётся, а он, ха-ха, глаза открывает.