— Но как такое может быть возможно. Он же, вроде, как умер в шестьдесят девятом. Я и думал, что похоронили тайно. Хотя… Должны были быть пышные похороны с памятником у Кремлёвской стены. Ничего не понимаю. Как, тогда верить, тому, что в голове? Значит, это всё бред? Бред сумасшедшего?

— Сразу у троих? — спросил Брежнев. — Клим, ведь, тоже самое читал.

Маленков повернул голову в сторону Ворошилова. Тот кивнул.

— Наверное, умер, но воскрес.

Маленков махнул на Ворошилова рукой и оглянулся на зеркало, висящее прямо у входа, в котором Брежневу был виден весь стол с обратной стороны.

— Отражаюсь-отражаюсь, ха-ха, — сказал Ворошилов, тоже глянув на зеркало. Там,Ю они отражались все втроём.

— Ха-ха-ха! — захохотал Брежнев. — А я о таком не додумался. Чтобы тебя, Клим, в зеркале проверить. Отражаешься или нет?

— Я сам себя именно в зеркале проверил, — вдруг нахмурился Ворошилов. — Знаете, как страшно стало, когда я свои новые зубы во рту почувствовал.

— Ничего не понимаю, — покрутил головой Маленков. — Мы, что все умерли?

— Не-е-е-т, Георгий. Мы с тобой живы были и живы будем. У ме6ня челюсть так и осталась вставная. А вот Клим, да… В новом теле. В таком же, но новом.

— Бред какой-то, — снова покрутил головой Маленков.

— Хм! Смотри какой! То, что здоровье из него семидесятилетнего, так и проистекает, аж смотреть больно, с этим он смирился, а то, что с нами такое же чудо случилось, это — бред.

Ворошилов, произнося это, развёл руки и посмотрел на Брежнева.

— Так! — Брежнев вздохнул. — С третьим и четвёртым я разговора не вынесу.

— А кто у нас третий и четвёртый? — тут же спросил Ворошилов.

— Пока не знаю, — пожал плечами генсек. — Но есть же ещё кто-то, кого Пашка одарил новой жизнью.

— Какой Пашка? — спросил Маленков.

— Пашка Семёнов, мальчик двенадцати лет, который оживляет маршалов и даёт здоровье генсекам и другим нужным ему людям.

Смотреть на Маленкова было трудно. Брежневу даже на миг показалось, что тот сейчас дико засмеётся и забьётся в истерике, так вдруг забегали у Маленкова глаза и пробежали волны по его лицу, которое стало менять цвет от бледно-серого, до серо-буро-малинового и обратно. Но Маленков вдруг, как быстро возбудился, так и очень быстро собрался и успокоился.

— Рассказывайте, — сказал он.

Леонид Ильич рассказал. В его пересказе, события из чудесных превратились в новозаветную притчу о семи израилевых коленах: «Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его»[1].

Когда Леонид Ильич закончил повествование о Пашкиных «чудесах» установилась небольшая пауза во время которой Брежнев нажал кнопку и вошёл его помощник.