— Если в Лондоне и Париже считают нормой не считаться с мнением немецкого народа, то лично я не имею на это права! Меня поливают помоями, оскорбляя в моем лице всю нацию, лишь за то, что я посмел отстаивать свободу и независимость Германии! Мои соратники знают, что я не собирался унижаться за океаном, подписывая «Канцлер-акт». И уж тем более я не намерен лететь на поклон в Лондон! Чувствую, что на посту канцлера мне придется не только создавать новые рабочие места, не только догонять и перегонять ГДР по уровню жизни, но и бороться за коренные суверенные права Германии! Да, знаю, что меня часто обвиняют в симпатиях к Третьему рейху. А разве Англия, Америка, Франция не приложили руку к разгулу нацизма? О-о! — мефистофельская усмешка исказила губы Герда. — Я уже чую, как борзописцы, повизгивая от восторга, строчат про «коммунистическую изнанку Шрёдера», обзывают «красным канцлером» и «жертвой советской пропаганды»! Это их обычная реакция на правду. Ну, пусть уж простят меня лжецы и клеветники — я не согласен извращать истину в угоду кому-либо! А моим девизом, пускай и охаянным, было и остается: «Германия превыше всего!» О, я уже вижу, как мои противники довольно потирают руки — проговорился, мол! Отнюдь нет! Эта строка из «Песни немцев» не содержит великодержавного смысла. Как и написавший ее поэт, Гофман фон Фаллерслебен, я толкую припев как призыв к национальному единству, а это действительно — превыше всего на свете!

Толпа одобрительно загомонила, а Юрген подумал, что он, в кои веки, оказался прав, голосуя за Шрёдера.

«Красный канцлер»! — ухмыльнулся редактор, поторапливаясь. — Надо запомнить…'

Понедельник, 13 октября. День

Москва, улица Мосфильмовская

Заморозками природа не отметилась, однако ночь прошла холодная. Солнце с самой зари отогревало столицу, благо, ветра не задували, снося зыбкую теплынь.

Люди кутались в шарфы, коты пушили шерстку, а деревья, словно назло грядущему «минусу», скидывали последние одежды — жухлая листва бессильно опадала, шурша под ногами, как пожелтевшие страницы старой и скучной книги.

Я вылез из черной «Волги», и бросил, наклонясь:

— Вы езжайте, наверное… Чего здесь скучать зря?

— А вы как же, Михал Петрович? — просунулся водитель в окно.

— Довезут, — усмехнулся я, примечая на стоянке и «Ниву-Тайгу» Талии, и Ритин «Москвич». Захлопнул дверцу, и неторопливо пошагал к проходной «фабрики грёз».

Обычно я ощущаю свою «трудовую деятельность» в ЦК КПСС как некую общественную нагрузку. Понимаю, что пользу приношу немалую, ergo, и смысл появляется, но внутренняя досада всё равно «бухтит», пеняя на потерю времени.