Но Людмила Сильвестровна была непреклонна. Она приняла трагическую позу и объявила:

— Он сделал это из-за меня! Он желал меня, но я была непреклонна.

— Прошу вас, сударыня, подробнее, — попросил я. — О ком вы говорите?

— О Бомбардове! Он застрелил Левашова, потому что безумно ревновал.

«Вот! — обрадовался Захребетник. — А я что говорил?»

— Людмила Сильвестровна, ну что за вздор! — попытался успокоить актрису Алибасов, но сделал только хуже.

— Вздор⁈ — взвилась Людмила Сильвестровна. — По-вашему, мужчина из-за несчастной любви ко мне не может застрелить другого мужчину?

Я задумчиво посмотрел на актрису, по возрасту годящуюся мне в матери.

— Скажите, пожалуйста, сударыня. А к кому именно ревновал вас Бомбардов? К Левашову или к Совинову?

Актриса порозовела и опустила взгляд.

— Ах, право, мне неудобно в этом сознаваться. Особенно мужчине…

— Я — мужчина при исполнении, так что не стесняйтесь, — подбодрил я.

— Видите ли, наша профессия предполагает несколько большую свободу нравов, чем это принято в обществе. Для того чтобы искренне изображать страсть на сцене, она должна кипеть в груди.

Людмила Сильвестровна прижала к необъятной груди полную белую руку и метнула на меня пламенный взгляд.

— Да-да, — заверил я, — безусловно, я это понимаю. Продолжайте. Так что там насчёт Левашова и Совинова?

— У меня был роман с обоими, — пылая щеками, объявила Людмила Сильвестровна. — И с Сергеем Яковлевичем, и с Леонидом Витальевичем.

— Что-о⁈

Дверь гримёрки снова распахнулась. На пороге возник разгневанный Совинов.

— Госпожа Пряхина, что вы несёте⁈ Я женатый человек!

— Но привечать молодых поклонниц вам это совершенно не мешает! — Людмила Сильвестровна шагнула к Совинову и отвесила ему пощёчину. — Леонид Витальевич, вы негодяй! Вы хотите сказать, что между нами ничего не было?

— Лишь однажды! Тринадцать лет назад! — крикнул Совинов, воздевая руки к небу.

После чего схватился за горло и закашлялся.

На столике в гримёрке среди прочего стоял графин с водой. Пока Совинов кашлял, Людмила Сильвестровна извергала на его голову проклятия, а я наливал воду из графина в стакан, появился Алибасов. Во время истерики Людмилы Сильвестровны он как-то незаметно испарился.

К моему удивлению, Алибасов привёл с собой буфетчика — мужчину в белом фартуке и колпаке, которого я уже видел мельком.

— Людмила Сильвестровна, дорогая, — бархатным голосом обратился буфетчик к актрисе. — Ну что вы, право, разве можно так волноваться? У вас испортится цвет лица. Прошу, идёмте со мной. Я приготовлю для вас чай по рецепту царицы Клеопатры.