Я понимающе кивнул. Вывод напрашивался сам собой, греку доверять можно — полицейских он ненавидит не меньше нашего. Но в финансовых делах выжмет из нас все соки, если дать слабину.

Предложение Спироса было идеальным. Чтобы получить за золото настоящие, серьезные деньги — сотни, а может, и тысячи рублей, — надо ехать в Москву. Здесь, в столице, любая дорогая вещь с вензелем или историей была билетом на каторгу. В Москве же через проверенных ювелиров грека я смогу сбыть этот хабар чисто и безопасно.

Идея была блестящей. Но в ней зияла одна огромная, непреодолимая дыра.

Мое тело.

Я опустил взгляд на свои руки, на стоптанные ботинки, хлюпающие по грязи. Мне пятнадцать, ну, может, шестнадцать уже. Что будет, если я приду на Николаевский вокзал и попрошу билет на московский поезд? Одинокий мальчишка, без родителей, с деньгами в кармане — это разговор в околотке. Без документа и тем более паспорта. Загребут за бродяжничество, обыщут, найдут золото… И все. Конец игры.

Чтобы вырваться за пределы и начать вести серьезные дела в других городах, мне позарез нужен был документ. Вид на жительство, увольнительное свидетельство или полноценный паспорт, в который будет вписано мое имя и который даст мне право свободно передвигаться по империи.

А кто может выдать такую бумагу сироте? Кто может поручиться за меня перед государством?

Ответ был только один: Владимир Феофилактович.

Расставшись с Митричем у дверей трактира, я в одиночестве зашагал вперед.

Путь мой лежал на Гончарную улицу, в знакомый полуподвал.

Спустившись по истертым каменным ступеням, я толкнул разбухшую от влаги дверь. В нос тут же ударил привычный запах кислого щелока, дешевого мыла и мокрой ткани. В комнате, как всегда, висели ряды влажных простыней, за которыми скрывался жилой угол.

Я откинул влажную ткань и шагнул в тускло освещенную каморку.

Пелагея сидела за столом, сгорбившись и подперев голову худой рукой. Перед ней чадила дешевая керосиновая лампа. В зубах девица по привычке сжимала папиросу, но даже не затягивалась — пепел длинной серой гусеницей осыпался на стол. Под черными глазами залегли глубокие тени. Она извелась вся, ожидая вестей о своем Гришке.

Услышав шаги, вскинула голову. Папироса выпала из губ, когда Пилагея увидела меня.

— Сенька… — выдохнула она, резко поднимаясь с табурета. В ее голосе звенел нескрываемый страх. Она боялась услышать самое худшее.

Я не стал тянуть резину.

— Выдыхай, Пелагея. — Я устало опустился на свободный табурет. — Живой твой Рябой. И жить будет.

Она покачнулась, словно от удара.