Кольшмид сделал паузу. Раздражённо посмотрел на кофейную чашку Хогарта.

— Не могли бы вы прекратить это звяканье?

Не говоря ни слова, Хогарт вынул ложечку из чашки и пригубил кофе. Варево имело вкус помоев и было, без всякого сомнения, худшей бурдой из всех, какие ему доводилось пить. С отвращением он отодвинул чашку в сторону.

Кольшмид приподнял бровь.

— У вас есть вопросы?

— Не передадите воду?

Сбитый с толку, Кольшмид пододвинул к нему бутылку и стакан.

— Ещё вопросы?

Хогарт покачал головой. Неторопливо налил газировки, позволив пене подняться в стакане.

Искусство не входило в число его специальностей. Обычно страховые компании нанимали его, когда кто-нибудь отрезал себе руку шлифовальной машинкой, чтобы получить выплату; иногда к нему обращались адвокаты — проверить, не изменяет ли кто-нибудь жене. Но Октавиан и барочные полотна? Он с трудом отличил бы детский рисунок от современной живописи.

— Менее чем через три месяца исполнится триста шестьдесят пять лет со дня смерти Октавиана, — продолжил Кольшмид. — По этому случаю устраивается уникальная мировая выставка его работ. Она продлится до пятнадцатого декабря. Ради неё тринадцать картин серии Кёлера впервые почти за сто лет снова собрали вместе, чтобы представить в Национальной галерее в Праге.

Прага! Вот почему Раст спросил, говорит ли он по-чешски.

Кольшмид передал Хогарту глянцевый проспект, раскладывавшийся втрое. На развороте был изображён цикл картин.

«Кающийся апостол Пётр» прибыл из Эрмитажа в Санкт-Петербурге, «Симон» — из музея Гетти в Лос-Анджелесе; ещё по одному портрету — из галереи Питти во Флоренции, августинской церкви в Антверпене и Королевских музеев изящных искусств в Брюсселе, прочитал Хогарт в набранных мелким шрифтом сносках. «Иисус» и «Святой Фома» происходили из собрания графа Спенсера из Олторпа, Нортгемптоншир; ещё две картины — соответственно из Дрезденской галереи и Государственного музея в Берлине.

Кольшмид потянулся через стол и шариковой ручкой указал на две репродукции.

— Двух апостолов — Варфоломея и Иуду Фаддея — доставили в Прагу самолётом из венского Музея истории искусств. Лучшие экспонаты, если позволите мне такое суждение. Одна только организация воссоединения этой коллекции, заняла три года.

Хогарт рассматривал Иисуса и апостолов. Даже на маленьких репродукциях картины выглядели так, словно изображённые мужчины были живыми.

Характер каждого проявлялся в буйных волосах, диких бородах, глубоко изборождённых лбах и выразительных чертах лиц, отражавших сомнения, страхи и желания. Их напряжённые взгляды казались взглядами свидетелей скудной, безрадостной эпохи, куда Хогарт вдруг почувствовал себя перенесённым.