— Мой сын Миха, — представил Зайиц худого мужчину с впалыми щеками и бледным лицом. — Миха, ты не мог бы оставить нас одних?

Тот замер на полудвижении и поднял голову. Длинные тонкие волосы падали ему на глаза. Медленным движением руки он убрал пряди со лба. Только теперь Хогарт заметил дорогие очки в стальной оправе, с толстыми стёклами. За ними сверкали изумрудно-зелёные глаза, глядевшие как будто сквозь всё на свете.

Что-то заставляло Хогарта не отводить от молодого человека взгляда.Эти очки. Он видел их всего несколько дней назад.

— Миха, пожалуйста!

Юноша нехотя поднялся. Он был чуть выше отца, но не обладал его внушительной осанкой; скорее казался долговязым и затравленным. Почти до смешного женственными движениями он проковылял через салон к двери.

Когда Хогарт заметил отчётливую хромоту Михи, он понял: они уже встречались — в ту ночь, когда сгорел дом Ивоны. Краем глаза он осмотрел ноги Михи. Ни гипса, ни шины.

Хогарт в ужасе уставился на чёрный, почти квадратный кожаный комок — словно только что увидел копыто самого дьявола. Максимум тридцать первый размер. Эта искалеченная ступня, возможно врождённый порок, должна была причинять юноше бесконечные боли в позвоночнике.

В воображении Хогарта окровавленная косолапая стопа наступила на чёрный бархат, оставив там верхнюю часть отпечатка ботинка. Хогарт заставил себя отвести взгляд. Тем временем Миха без единого слова вышел из комнаты.

Не возвращая тонарм на место, доктор Зайиц одним движением выключил проигрыватель, и оркестровые звуки умерли с мучительным скрежетом. У Хогарта, однако, кнопки выключения для музыки не было: пока он продолжал оглядывать салон, она упрямо звучала у него в голове.

На диване лежал чёрно-белый конверт пластинки. На обложке был портрет композитора, на заднем плане — расплывчатые фигуры с дюжину скрипачей. Хогарту сразу бросился в глаза немецкий рекламный текст на пожелтевшей наклейке: «Масштабная симфоническая поэма Ханса Ландсбергера к “Голему” Пауля Вегенера».

Этот Голем, похоже, преследовал его.

Зайиц заметил интерес Хогарта.

— Мой сын любит немое кино и постоянно слушает эту симфонию. — Он пренебрежительным жестом указал на конверт пластинки. — Похоже, после смерти матери это стало его единственным развлечением.

— Миха, должно быть, ровесник моего сына… двадцать один? — предположила Ивона.

— Ему тридцать три, но за всю жизнь он ещё ни дня толком не работал.

Хогарт насторожился.Этому мальчишке с бледным лицом уже тридцать три?

— Последние несколько лет он хотя бы подрабатывает по нескольку часов в студии, на полставки. — В голосе Зайица звучало презрение. — Он ведёт себя женоподобно; возможно, поэтому кажется моложе.