(Из статьи «Нефтяные династии России», журнал «Родина», № 11, 2148 год)

1

Каждой ночью база «Королев» жила своей особой, скрытой от посторонних глаз жизнью, понять которую мог только тот, кто провел здесь не один десяток ночных вахт. Днем, когда коридоры наполнялись шагами, голосами, гулом работающего оборудования и вечным шаркающим скрежетом то и дело открывающихся и закрывающихся дверей, база казалась почти земным, самым обычным местом — ну, может, за исключением того, что за немногочисленными иллюминаторами простиралась бескрайняя ржавая пустыня, а небо имело странный красновато-фиолетовый оттенок.

Впрочем, это уже так примелькалось, что в иллюминаторы и обзорные экраны мало кто глядел. Подумаешь, Марс… вот если бы Юпитер!

Но вот когда большинство экипажа расходилось по каютам, когда гасло основное освещение и включались холодные синеватые лампы дежурной подсветки, когда стихали деловые разговоры и смех — тогда-то база показывала свою истинную суть, будто бы всплывая откуда-то из глубин, как огромная подводная лодка. Тогда становилось слышно, как живет этот организм.

Дыхание — мерное гудение систем реактора в техническом модуле.

Пульс — ритмичное постукивание водяных насосов, гоняющих теплоноситель по бесчисленным трубам и радиаторам.

Шепот — едва уловимое шипение воздуха, проходящего через фильтры «Биосферы-7», шелест искусственного дождя в оранжерее, капли, падающие с листьев.

В этом дыхании, пульсе и шепоте опытное ухо могло различить малейшие отклонения, тревожные крошечные нотки, которые предвещали будущую поломку.

Руслан Аскеров, которого все на базе, от командира до распоследнего новичка, звали просто Топаз, слышал базу именно так, подхватывал любой ее звук, как опытный дирижер чувствует свой оркестр, удерживая каждую ноту на кончике своей палочки. С закрытыми глазами, в полной темноте, он мог пройти от реакторного отсека до шлюза и по короткому звуку определить, где подклинивает подшипник, где ослабло крепление, а где фильтр уже пора менять, даже если автоматика еще молчит и не горит ни один аварийный индикатор.

Этот талант — или, скорее, чутье, выработанное десятилетиями работы с железом, — сделал его незаменимым. Семен Круглов, сам прошедший огонь, воду и медные трубы на Луне, как-то проворчал при всех: «Слушайте, ну если Топаз говорит, что что-то не так, значит, это не так, даже если все датчики показывают норму. И точка». С Главным никто не спорил, потому что знали: Руслан Аскеров в технике не ошибается. Никогда.

Сейчас, совершая свой ежедневный ночной обход — привычка, выработанная еще на лунной базе «Селен-4» и с тех пор ни разу не нарушенная, — Топаз медленно шел по центральному техническому коридору, соединявшему ремонтный модуль со шлюзами и выгородками реакторного отсека. Коридор был пуст и тих, только лампы дежурной подсветки отбрасывали на рифленые пластиковые панели стен длинные, дрожащие тени. Где-то вдалеке, за толстой герметичной переборкой, монотонно гудел рефрижератор охлаждения.