Луна. 2133 год. База «Селен-4».

Тот день Круглов помнил до самых мельчайших подробностей — так, словно это случилось не двадцать с лишним лет назад, а вчера. Он стоял у пульта управления, просматривал сводки с метеоспутников, когда завыла сирена. Сначала он подумал, что очередная учебная тревога — он сам ее назначил на этот час, чтобы проверить готовность экипажа к нештатным ситуациям. Еще выругался про себя, что звук у сирены какой-то заикающийся — настроить, что ли, не могли нормально? Но голос диспетчера, прозвучавший в динамиках, был слишком настоящим, хриплым и испуганным.

— Внимание! Тревога не учебная! Метеоритный дождь! Крупный рой, не засекли вовремя! Всем в укрытие!

Круглов выбежал в коридор, и первой, кого он увидел, была жена, Наташа, которая торопилась к аварийному отсеку. Она была геофизиком, на Луне считалась уже старожилом, и прекрасно понимала, что значит попадание метеорита в жилой модуль, пусть и защищенный многослойным покрытием.

— Сема! — крикнула она, обернувшись. — У нас никого, перекрывай жилой контур, я проверю шлюз!

— Нет! — заорал он, бросаясь к ней. — Стой! Там же…

Но жена уже скрылась за поворотом. А через несколько секунд прогремел страшный взрыв, Круглова швырнуло на стену, протащило, как куклу. Коридор заполнился дымом и обломками пластика. Отсекая модуль, сомкнулась диафрагма аварийной гермодвери.

Круглов вытаскивал людей из-под обломков — семерых он успел вытащить, прежде чем понял, что Наташа не вышла и среди спасенных ее тоже нет. Геолог Круглова перекрыла аварийный клапан вручную, когда автоматика отказала, и тем спасла остальных. Но сама выбраться уже не успела.

Он едва помнил, как, разрывая связки на руках, рвал заблокированный рычаг гермодвери, за которой горел модуль. Потом бил по броне кулаками и, не отрываясь, смотрел на красный индикатор, мигающий в темноте. «Муж, я тебя люблю, — сказала Наташа по рации, и голос ее был спокоен. — Всегда люблю. Береги наших». Потом — тишина и свист в ушах.

Его эвакуировали на Землю через два дня, уже в госпиталь. Семен получил сильное облучение, врачи боролись за его жизнь несколько месяцев. А когда вышел из искусственной комы, первое, что спросил: «Наталья?». Ему не ответили. Он сам все понял.

Круглов больше не женился. Он стал еще жестче, суровее, почти совсем разучился улыбаться. Работа стала для него всем — и спасением, и наказанием. Он не мог позволить себе ошибиться снова, не мог допустить, чтобы еще кто-то погиб по его вине. На него обижались за то, что он беспощадно придирался к любой мелочи и недоработке. Он молчал и проверял еще строже.