Я медленно открываю глаза и вижу его: он сидит рядом с кроватью и держит мою забинтованную руку с такой осторожностью, словно та может в любое мгновение сломаться.
Папа… Кельвин Рид – опрятный мужчина сорока пяти лет. Его острый подбородок покрыт легкой щетиной. Крепкая высокая фигура придает ему харизмы и влияния. Светло-каштановые волосы всегда идеально уложены, а сшитые на заказ костюмы подогнаны исключительно под него.
В прессе папу и маму называют одной из самых красивых пар, и если Кир прекрасно вписывается в эту картину идеальной семьи, то я – нет.
Однако сейчас у папы не столь безупречный вид. Волосы всклокочены, будто он проводил по ним пальцами. Галстук отсутствует, первые пуговицы рубашки расстегнуты. Под глазами – темные круги, как напоминание о том, что я мешаю его жизни.
– Тебе пришлось из-за меня лететь ночным рейсом? – боязливо шепчу я.
– Ради тебя я готов совершить хоть миллион рейсов. – Он тянется к галстуку, чтобы ослабить, но понимает, что его нет, и опускает руку. – Ты не обуза, мой ангел. Ты моя единственная дочь. Знаю, из меня вышел никудышный отец, но я постараюсь исправиться ради тебя – ради нас и нашей семьи. Ты только должна говорить со мной.
У меня дрожит подбородок, и приходится прикладывать все усилия, чтобы не броситься к нему за утешением. Папу нельзя беспокоить. Он занятой человек, и ему не нужны все эти проблемы.
– Прошу тебя, ангел.Пожалуйста, позволь мне помочь тебе… – Его голос срывается, и одновременно с этим по моим щекам бегут первые слезы.
– П-папочка, я не хочу видеть маму. Не хочу видеть ее ненависть и разочарование во мне.
Он крепко стискивает челюсти, а после произносит убедительным тоном:
– Не увидишь, обещаю.
– А что, если… Что, если мама ненавидит меня, что, если она…
– Да пошла она к черту! – рявкает он, а после вымученно улыбается. – Она ненавидит тебя только потому, что считает отражением собственного уродства. Дело не в тебе, Ким. А в ней, в ее восприятии себя и в чертовой художественной философии. Мне ужасно жаль, что я не сказал тебе этих слов раньше. Прости меня, ангел.
Его слова окончательно добивают меня.
Я бросаюсь к нему и, обвив руками за пояс, утыкаюсь головой в его плечо.
Из моей груди вырываются отвратительные, безудержные рыдания, но я не замолкаю.
Просто не могу.
Кажется, будто я ждала этого мгновения всю жизнь. Оно намного лучше того чувства освобождения, которое я испытывала после порезов или проглоченных таблеток.
То облегчение иллюзорное, временное, а это – настоящее.
Слишком настоящее.
От папы пахнет сандаловым деревом и уютными ночами. Его объятия возвращают меня в детство – в те времена, когда он сажал меня на плечи и шел со мной гулять.