Теперь я уже рыдаю. По папиной щеке скатывается слеза, но он по-прежнему крепко прижимает меня к себе, словно боится отпустить.
Я цепляюсь за его рубашку, впиваюсь в нее ногтями.
– Папочка, помоги мне остановиться. Мне нужна помощь.
Глава двадцать вторая. Ксандер
Люди могут становиться призраками.
Они могут существовать даже тогда, когда их не существует. Могут оставаться невидимыми, так что другие, глядя на них, даже не увидят.
Именно так я провел последние два дня в больнице: спал на скамейке, умывался мылом в туалете, выживал на кофе – на настоящем, а не разбавленном водкой кофе.
Быть трезвым два дня подряд – хреново. Ты словно смотришь на мир незамутненым взглядом, и увиденная картина тебя совсем не радует.
Алкоголь делает ее менее резкой и более сносной. Выпивая, я могу мириться с собой или просто меньше думать о себе, в результате принимая реальность.
Я уже думал сходить в продуктовый магазин и купить бутылку водки, но вовремя остановился.
Сейчас не время для саморазрушения. Для этого будет еще уйма времени.
А потому страдал двухмесячным похмельем.
И это, сука, охренеть как больно.
Но не сравнится с болью, испытанной в ту ночь.
Картина истекающей кровью Ким теперь будет всю жизнь преследовать меня в кошмарах. Я до сих пор вижу перед собой залитый ярко-алой кровью кафель. Жизнь безвозвратно покидала ее. Я подозревал, что одна из причин этого решения кроется во мне, но после того, как услышал все своими ушами, внутри меня что-то разлетелось на куски.
В ту ночь, когда она все рассказала отцу и попросила у него помощи, я просто стоял под дверью со сжатыми кулаками.
Каждый ее всхлип отзывался во мне ударом ножа, а каждое сделанное признание глубже вгоняло его.
Ей просто нужен был человек рядом, а я сделал все возможное, чтобы им не стать, и в итоге чуть не потерял ее.
Мне казалось, ненавидеть себя больше, чем в то утро, когда я проснулся и понял, что она – не сон, уже невозможно. Однако степень ненависти к себе, похоже, огромна, и моя достигла пика в ту ночь, пока я слушал ее плач и признания и смотрел, как она цепляется за Кельвина, будто без его поддержки рассыплется.
Она часто так делала в последние дни – цеплялась за людей, обнимала их. Сначала Кельвина, потом Эльзу, Тил и этого придурка Ронана.
Только этим четверым разрешалось навещать ее. Только им она позволяла видеть свое истинное лицо: не ту фальшивую Ким, прячущуюся за маской, а настоящую, которая едва сдерживает слезы, рассказывая о своих шрамах.
Эльза плакала, Ронан утешал. Даже готка Тил, которая ни к кому не прикасается, позволила ей обнять себя.