Боже мой.
Твою же мать.
Меня, кажется, сейчас стошнит.
– Эй. – Он подается вперед, тянется рукой к моему лицу.
Я отталкиваю ее. Сердце гулко колотится в груди, словно вот-вот остановится.
– Нетрогай меня.
– Ты права, не буду. – Он возвращается на место с поникшим видом.
Убитый горем.
Сейчас он напоминает поверженного рыцаря: броня сломана, лицо разбито.
Никогда еще я ненавидела кого-то так сильно, как ненавижу его сейчас.
– Зачем ты мне сказал? – повышаю я голос. – Почему не забрал это с собой в могилу?
Лучше бы он отверг меня, как всегда, тогда я могла бы просто жить дальше. Наконец-то. А теперь все время буду думать о нем как о своем брате.
И это сущее мучение.
Самое страшное из всех возможных.
– Из-за того, что ты сделала. – Он указывает на мое перевязанное запястье. – Я не могу видеть, как ты губишь себя из-за меня, Ким. Не могу смотреть, когда тебе больно.
– Все эти годы у тебя прекрасно это получалось. Почему вдруг сейчас? Откуда взялось такое неравнодушие?
– Мне всегда было не все равно. Каждый раз, отталкивая тебя, я сильнее ранил себя. Чем больше игнорировал твое существование, тем отчетливее замечал. Не было и дня, чтобы я не думал о тебе или не следил за тобой. А это неправильно, Ким. Чертовски неправильно.
– Потому что мы брат и сестра?
Он качает головой. Если бы боль можно было ощутить, то от перемены в его лице меня обожгло бы кислотой.
– Потому что я никогда не видел в тебе сестру. Потому что я хочу тебя как женщину и, оставшись с тобой, буду вечно гореть в аду. Потому что я ревную и схожу с ума, когда кто-то приближается к тебе. Потому что я хочу быть для тебя первым и единственным – хочу быть всем.
К концу своей тирады он тяжело дышит, словно потратил все силы на слова. Он вздыхает.
– Но, как я и сказал, это неправильно, во всяком случае по отношению к тебе.
У меня так сильно дрожит подбородок, что начинает сводить челюсть. Слышать подобные признания из его уст – все равно что оказаться в темном мрачном туннеле, откуда нет выхода.
Да и куда идти?
К кому?
– Отец говорил про центр реабилитации и какую-то школу на севере страны, – продолжает он.
При всем желании я не смогла бы говорить, поэтому просто гляжу на него широко распахнутыми глазами.
– Я уезжаю, Ким. – Он улыбается, но такой грустной, такой вымученной улыбки я еще не видела на его лице, невзирая на ямочки на щеках. – Так будет лучше для всех нас.
В тишине палаты слышно, как я громко сглатываю, при этом ничего не говорю. Не могу.
– Ты сильная – и даже не смей думать иначе. Ты любима, поэтому не позволяй этой суке Жанин убеждать тебя в обратном и не стесняйся обращаться к Кельвину, Эльзе и Кириану. Не бойся просить о помощи, когда нуждаешься в ней. Они волнуются о тебе больше, чем ты думаешь.