Сам он считал, что, донося на Вэня, был прав: жрец приобрел слишком большую власть и угрожал его благополучию. Его воинская доблесть, его преданность трону переставали цениться. Все его заслуги могли оказаться ничтожными, и он обязан был уничтожить Вэня!

Генерал встал и подошёл к окну, вглядываясь в ночную тьму. Звёзды безразлично мерцали, не обращая внимания на человеческие страхи и амбиции. Он снова опустился в кресло, чувствуя, как на него наваливается усталость. Случайно ли, что именно сейчас, когда ненавистный Вэнь уничтожен, грозовые тучи нависли над империей и над его собственным домом? Случайно ли то, что именно пять лет назад, вскоре после казни Вэня, сын попал в компанию распутников? Эта мысль казалась безумной, но в ней было что-то тревожно убедительное, что-то, что заставляло сердце сжиматься от дурного предчувствия.

Тишина в кабинете давила, Чжао ощущал себя пешкой на шахматной доске, где фигуры были расставлены неведомыми силами, а правила игры ему неясны.

Утро наступило незаметно, но оно лишь усилило тревогу. Солнце, пробиваясь сквозь оконные решетки, освещало пылинки, танцующие в воздухе. У входа раздался шум: слуги принесли совершенно пьяного сынка Цзэшиня, проклятие дома и причину вечной головной боли старого отца.

Цзэшинь, обмякший и раскрасневшийся, спотыкался и дергался, его безупречные одежды были смяты и испачканы. Изо рта вырывалось пьяное пение, резавшее утреннюю тишину, нарушая покой и достоинство дома. Слуги, испуганные и растерянные, пытались удержать гуляку, но он вырывался, продолжая бесчинствовать.

Чжао медленно, с видимым усилим, сжал кулаки. Каждый нерв был натянут. Он видел перед собой не сына, а жалкое подобие человека, пятый год растрачивающего впустую всё, что было дано ему — благородное происхождение, возможности, и, что самое главное, доверие отца. Этот пьяный разгул был в его глазах предательством всех его целей, его дома.

Голос Чжао, обычно ровный и властный, прозвучал с холодной, звенящей яростью. Слуги замерли, боясь пошевелиться. Цзэшинь, чьи глаза были затуманены вином, лишь на мгновение пришёл в себя, услышав знакомый, но такой чужой тон. Он попытался выпрямиться, изобразить подобие достоинства, но его тело предательски подкосилось.

— Цзэшинь, — Чжао шагнул вперед, его взгляд остановился на сыне. — Ты хоть понимаешь, что творишь?

— Слова вылетали из его уст, словно удары бича. Он видел, как сын пытается что-то ответить, но из его горла вырывалось лишь сиплое мычание, заглушенное новыми нечленораздельными звуков.

Генерал отвернулся, не в силах больше смотреть на сына, и велел слугам увести пьянчугу.