Четвертые сутки беглецы уходили на север. Шли только ночью, под прикрытием рощ и кустарника, частью — вдоль русла почти пересохшей речушки. На второй день повезло — ливень смыл следы. Теа все равно крутила — закладывала петли, «сбрасывала», заставляла возвращаться по своим следам, уводила по скалистой террасе и намечала ложные направления. Квазимодо повиновался беспрекословно и только пытался понять суть трюков — когда-нибудь наверняка пригодятся. Фуа шел сзади, упрямо молчал и делал вид, что никаких спутников у него нет. Квазимодо несколько раз пытался заговорить, натыкался на безмолвное презрение и умолкал сам. Ну, может, и прав Лягушка. У вора и у самого было тяжко на душе. Хоть вроде все и правильно сделали, и другого выхода не было, а все равно… Прав ныряльщик. Ладно, остается выбраться в места безопасные, а там пусть идет, ищет друзей почестнее.
Пока безопасностью и не пахло. По ночам на вершинах холмов горели десятки сторожевых костров, днем склоны и рощи прочесывали бесконечные разъезды и патрули. На охоту была поднята вся королевская армия, и к войскам с величайшей готовностью присоединились местные жители. Хорошо еще, что при всем желании и вояки, и местные охотники и следопыты не могли полностью перекрыть огромные безлюдные пространства.
Квазимодо раздумывал о том, какую же награду назначали за их головы. Гадать — дело, конечно, бессмысленное, собственную башку продавать не понесешь, но все равно любопытно. К тому же такие мысли отвлекали от главной проблемы — жутко хотелось жрать. Стоило уйти от реки, и сразу стало ясно, какую неоценимую пользу приносит фуа. Рыбки больше не было. Ящерицы, змеи, несколько птичьих яиц — этого и одному человеку мало. В крошечном озерце фуа наловил десяток рыбешек величиной с палец. По старой памяти поделился с бывшими друзьями. Но это так, скорбное напоминание о былой роскоши. Кроме того, нынче рыбешка тяжким камнем упала в желудок — Квазимодо никогда не нравилось принимать подаяние. Тем более от тех, кто тебя ненавидит. Два раза Теа умудрялась подбивать в кустах птичек. Тонкие косточки беглецы обсасывали до блеска, куда больше времени занимало сокрытие перьев, пуха и прочих следов жалкой трапезы. Рыжая верила, что опытный следопыт легко отличит, чьей добычей стали пичуги. Птичьи перья прятали под аккуратно взрезанный дерн. Теа тщательно наводила порядок, и беглецы двигались дальше. Идти приходилось медленно — шедший последним фуа все сильнее прихрамывал и все чаще запутывался в колючих кустах. Ныряльщик ни о чем не просил, но рыжая, ведущая беглецов, сама замедляла ход. Квазимодо, и сам измотанный бесконечным ночным движением, такому благородству был искренне рад.