Воронцов молчит, сверлит меня взглядом.

— Коля, — я сажусь напротив, кладу руки на стол. — Я не требую, я прошу. Пять минут. Я только посмотрю на неё и уйду. Если она скажет, чтобы я ушёл — уйду. Если не захочет разговаривать — не буду. Но я должен убедиться, что она жива. Что с ней всё в порядке. Пожалуйста.

Он вздыхает, трёт лицо ладонями.

— Господи, да она жива, ты, что сомневаешься?

— Нет, но мне надо!

— Надо ему! — ворчит недовольно, но в этом весь Воронцов. Он по жизни ворчит. — Ты меня в сложное положение ставишь, Игорь. Тут до фига желающих на моё место, только и ждут, на чём бы подловить и как грамотно настучать. Ещё и комиссия эта московская приехала. Ходит, вынюхивает…

— Я понимаю всё, но и ты меня пойми. У меня на руках ребёнок, мать этого ребёнка лежит у тебя в реанимации. Дай мне пять минут. Я не подведу.

Воронцов долго смотрит на меня, потом машет рукой.

— Ладно. Иди. Но если начнёшь скандалить — выведу лично. И больше не пущу.

— Спасибо, Коля. И я не скандалист.

— Я б так не сказал…

Он провожает меня до палаты реанимации, где Катя лежит с закрытыми глазами: бледная и худая.

Да, не такой образ Кати был у меня в голове.

У меня перехватывает дыхание.

— Пять минут, — напоминает Воронцов и отходит.

Я двигаюсь осторожно, стараясь не шуметь. Катя не шевелится, только грудь поднимается и опускается в такт дыханию. Пока шли сюда, Николай сказал, что была угроза сепсиса, настолько серьёзный был перитонит.

Как же ты с этим затянула, милая, неужели не поняла, что надо быстрее ехать и сдаваться в больницу? Или из-за ребёнка на себя забила? Одна вертелась, как могла?

Вот тут я начинаю чувствовать свою вину…

— Кать, — зову я шёпотом. — Это я, Игорь. Я здесь. Я забрал Машу. Она у меня, всё хорошо, не волнуйся.

Она не открывает глаза. Может, спит, может, под лекарствами, а, может, не хочет сейчас со мной говорить. Хотя нет… спит… глубоким медикаментозным сном.

Я беру её руку — прохладную, тонкую, с катетером в вене на тыльной стороне ладони, и держу в своей.

— Ты только поправляйся, — говорю я. — А потом мы поговорим. Обо всём поговорим, о нас и о Маше. Ты знай, что я не злюсь. Я просто хочу понять, как так вышло.... И помочь, если позволишь. Я тебя не брошу.

Рука Кати чуть вздрагивает. Или показалось?

Я стою ещё минуту, глядя на её лицо. Потом аккуратно кладу руку на кровать, разворачиваюсь и выхожу.

И замираю.

Натыкаясь на человека, которого меньше всего ожидал здесь увидеть.

В ушах так шумит, что, кажется, секунда и из них пар повалит!

Во рту образуется горечь.

А ещё хочется встать у дверей реанимации и сказать: нет, не пущу!