Потом сзади ударил мотор.

Дрезина пошла по линии, забирая вправо, и с неё снова заработал пулемёт. Очереди ложились по низине веером, вслепую, наугад: земля вставала фонтанами, комья и щебёнка били по спинам и по ногам.

Мне было плохо.

Лёгкие горели. Кашель поднялся от самого низа и пошёл наружу, и я его выпустил на выдохе, коротко, в рукав, потому что задавить его сейчас означало встать. Я загнал за щёку остаток коры и жевал на бегу; горький сок обжигал глотку и держал меня в сознании лучше всякой воды.

Воздуха не хватало. Я хватал его ртом порциями, и он не шёл в грудь — упирался где-то на середине и возвращался обратно. Перед глазами поплыли тёмные круги, и я бежал уже почти вслепую, держась за спину Гены впереди.

Считал шаги. Сто. Двести.

На двухстах пятидесяти упал Фрол.

Он рухнул в кочки лицом вниз и прижался к земле, будто хотел в неё войти.

— Стас… — прохрипел он, когда я упал рядом. — Я не…

Дальше он не сказал.

Договаривать было незачем. Я взял его за рукав, Гена подхватил с другого бока, и мы поволокли старика по земле — нести на руках сил уже не было ни у кого. Он бормотал что-то бессвязное, короткое, злое, и мешок бился у него под грудью.

Архип шёл сзади, оборачивался и что-то кричал нам в спину — я слышал голос, но слов не разбирал.

Пули шли слева и сзади, и каждая из них была на всех.

* * *

Небо у горизонта посерело.

Я поймал это краем глаза на бегу и понял то, что и так знал: подача была в три двадцать, взрыв — около четырёх, а в эту пору светает быстро. Если мы не уйдём под воду до света, нас снимут сверху. «Рама» пройдёт над болотом, и всё, что мы тут сделали, кончится тем, что за нами придут по прямой.

До канавы оставалось шагов пятьдесят.

Мы их прошли.

Скатились вниз, в глину, и каждый первым делом оглянулся — посчитать. Пятеро. Все.

Гена сплюнул грязь и просипел:

— Двести шагов, братцы. Дотянем.

И мы тянули.

Ползли, утопая в жиже, продираясь сквозь камыш. Ступни засасывало так, что вытягивать приходилось руками, и мышцы сводило судорогой от бедра до пятки.

Один раз я обернулся и поднял бинокль.

Дрезина стояла на насыпи. Пулемёт с неё поливал предболотный кустарник длинными, но пули уже не доставали: между нами легла низина, и они шли выше. Спускаться с насыпи в темноту немцы не стали. Ждали рассвета.

Рассвета ждали и мы. Только нам к нему нужно было исчезнуть.

Бинокль я утопил там же, в камышах, вдавив каблуком в ил. Тащить в болото чужую вещь с чужими цифрами на кольце — это тащить за собой ещё одну подпись.

* * *

Вода приняла нас чёрная и тяжёлая.

Сначала по пояс, потом по грудь. Она забирала последнее: делала ноги чужими, тянула вниз, гасила всякое движение. Мы шли, растянувшись гуськом, и Архип шёл рядом со мной. От его плеча по воде расплывалось тёмное облако и уходило назад, к камышам.